Кольцо

Гоголевский

Суббота. Конец сентября. Семнадцать тридцать.

Первая

Лиза пришла за десять минут до назначенного. Стояла у сидящего Гоголя — того, который Сталин поставил вместо нервного. Сидящий Гоголь был хмур. Ссутулился, как человек, которому сказали неприятное и он переваривает.

У памятника стояли трое. Женщина с собакой. Собака сидела на задних лапах, смотрела в сторону метро. Лиза подумала, что собаку она запомнит. Собак она запоминала лучше людей.

Шарф оказался тяжёлым. Вчера показался лёгким. Сегодня тянул плечи.

В сумке лежала папка. В папке — Веркин рассказ с её правками. Правила всю ночь. Не потому что просили. Просто в три часа ночи больше делать было нечего. Тоша съехал неделю назад. Диван стал просторным.

Тоша утром прислал голосовое. Лиза не слушала. Решила — не сегодня. Сегодня — Верка.

Верка опаздывала на пять минут. Это было нормально. Пять минут — не повод тревожиться.

Лиза повернула голову и увидела: Верка шла от метро. В пальто. Без перчаток. Руки в карманах — как всегда, когда торопилась.

Она стояла

Верка увидела сестру издалека. Лиза стояла прямая, как учили в детстве у стены с книгой на голове. В новом шарфе — бежевом, длинном, с бахромой. Такой шарф в прошлом году Верка видела в витрине и не купила. Лиза, значит, купила. Или ей подарили.

Лицо у сестры было чужое. Не злое, не усталое — чужое. Как будто за последнюю неделю что-то внутри переставили местами, и теперь всё работает, но не так.

Она похудела, подумала Верка. Она похудела и не сказала.

И тут же: Не лезь. Не начинай. Она тебя позвала — значит, ей надо, чтобы ты была с ней. А не чтобы ты ей что-то говорила.

Верка добежала, обняла. Держала на секунду дольше, чем обычно. Лиза не высвободилась. Но и не прижалась.

— Ты опоздала, — сказала Лиза в плечо. — На пять минут. Не страшно.

— Я бежала.

— Я вижу.

Верка отстранилась. Посмотрела на сестру. Хотела сказать про лицо. Не сказала. Сказала:

— Какой у тебя шарф.

Серёжка

Серёжка. Одна. Вторая, значит, дома. В шкатулке. На сером бархате.

Лиза фиксировала это пятнадцать секунд. Потом перестала. Думать можно было о чём угодно — только не об этом сейчас. Сейчас нужно было идти.

— Давай пройдём всё кольцо, — сказала Лиза. — Десять бульваров. Два часа. До темноты успеем.

— Зачем? — Верка засмеялась. — Лиз, ты серьёзно?

— Вполне.

— Ладно. Пошли.

Они повернули на верхнюю аллею. Нижняя была для тех, кто с колясками. Верхняя — для всех остальных.

— Как работа? — спросила Лиза.

— Никак. Прослушка на позапрошлой неделе — мимо. Режиссёр сказал «интересно», что на их языке означает «нет».

— Жаль.

— Не жаль. Пьеса была слабая.

Лиза кивнула. Про шарф сказала, что в ЦУМе. Про серёжку — нет. Про то, что серёжка — мамина, и что мама надевала её на премьеры, и что вторую Верка, значит, потеряла или забыла — тоже нет.

Про Тошу Лиза сказала ровно:

— Съехал. Знаешь же.

— Знаю.

Шли дальше. У фонаря стоял мужчина с телефоном. Смотрел в экран, не поднимал глаз.

Анекдот

— Слушай, — сказала Верка. — Про Кондрашова.

Кондрашов был режиссёр, с которым Верка пробовалась весной. Самодур, но смешной самодур. Верка умела про него рассказывать.

— На той неделе звонит он мне. Говорит: Вера, у меня для тебя роль. Девушка на вокзале. Две сцены. Я говорю: роль есть текст? Он говорит: текста нет, но есть концепция. Я говорю: какая концепция? Он говорит: ты стоишь на вокзале и всё понимаешь.

Верка рассказывала на автомате. Она знала этот анекдот как стихотворение. Знала, где Лиза засмеётся — коротко, через нос, одним выдохом. Это было их семейное. С детства.

— Я говорю: что именно я понимаю? Он говорит: что поезд ушёл.

Пауза. Верка ждала.

Лиза не засмеялась.

Смотрела вперёд, на верхнюю аллею, на чугунную решётку. Шла в том же темпе.

Она не засмеялась, подумала Верка. Почему?

Верка, не теряя дыхания, перекинулась на другое:

— А вчера мне Танька позвонила, помнишь Таньку, с курса…

Про Таньку Верка рассказывала ещё минуту. Голос стал чуть громче. Сама это услышала. Не смогла остановить.

Пока светло

Лиза слышала, как Верка начала вторую историю, не дорассказав первую. Слышала, что громче. Слышала, что быстрее.

Поехали, подумала Лиза.

Это был её внутренний сигнал. Она подавала его себе, когда в работе автор начинал защищаться от её правки — длинно и нервно. Это означало: теперь он будет говорить, пока не устанет. А потом согласится.

С Веркой было похоже. Только Верка не автор. Верка — сестра.

Она всё знает, подумала Лиза. — Но тут же одёрнула: нет. Не знает. Боится.

Боится — значит, ещё держит.

Впереди — Никитский. До Никитского — три минуты. На Никитском надо было не торопиться.

— Пойдём, — сказала Лиза вслух. — Пока светло.

Верка замолчала посреди истории про Таньку. Посмотрела на сестру.

— Пойдём, — повторила Лиза.

И пошла первой.

Верка пошла за ней, поправив серёжку. Одну серёжку. Вторую — не вспомнила.

Лиза увидела этот жест. И не сказала.

Никитский

Суббота. Семнадцать пятьдесят.

На Никитский

Они перешли Арбатскую площадь. Никитский был короче. Никитский был для тех, кто идёт в театр или из театра.

Лиза шла справа, держала темп. Верка шла слева, держала дыхание.

Она не смеётся сегодня, думала Верка. Она вообще со мной разговаривает как с читательницей письма в редакцию. Вежливо и не до конца.

Это было не ново. Лиза иногда так разговаривала — когда уставала, когда не высыпалась, когда правила сложного автора. Но сегодня — иначе. Сегодня — как будто Лиза слушала не Верку, а кого-то другого, стоявшего у Верки за плечом.

Из-за Тоши, решила Верка. Конечно, из-за Тоши.

Значит, надо было сказать. Сегодня. Сейчас. На Никитском или на Тверском — пока светло, пока маска держалась, пока Лиза шла в темпе.

Не всё. Часть. Самую маленькую часть. Петербург. Один раз. Полгода назад. Скажу — и ладно, и дальше пошли.

Верка внутри репетировала. «Лиз. Слушай. Я должна тебе кое-что сказать. Нет — не так. Лиз. Помнишь, весной, в Петербурге…»

Антон. Антон. Он…

Впереди показался дом Гоголя.

В марте

Лиза знала, что сейчас будет подводить. Не резко. Не в лоб. Как к автору подводят к правке, которую он не хочет принять: сначала похвалить соседний абзац, потом спросить о задуманном, потом — между делом — назвать то, что хочется вычеркнуть.

— Читала тут рукопись, — сказала Лиза. — Про архитектора. Плохую.

— Мм.

— Хуже Антона.

— Антон хорошо пишет.

— Антон пишет как архитектор. Коротко, по делу, без жира. — Лиза выдержала паузу. — Он во вторник прислал первый номер журнала после командировки. В марте.

— В марте, да.

Две секунды.

Есть, подумала Лиза. Сказала.

Но скула у Лизы дрогнула. Сама. Лиза не просила. Скула у Лизы жила отдельной жизнью последнюю неделю — на слове «Антон», на слове «Петербург», на слове «март».

Лиза отвернула лицо чуть вправо, чтобы Верка не увидела. Верка не увидела — смотрела вперёд, прямо перед собой, как будто там что-то было.

— Откуда ты знаешь, когда Антон был в командировке? — спросила Лиза очень ровно.

Верка открыла рот.

Два слова

— Ты же говорила.

— Не говорила.

— Значит, где-то слышала. Ты же мне про него всё время говоришь.

Верка слышала себя со стороны. Это было самое страшное — когда актёрская часть отделялась и начинала говорить самостоятельно, а человеческая стояла и наблюдала. Актёрская говорила про Антона. Человеческая думала: «Я сказала в марте. Я сказала в марте. Как я могла».

Лиза не переспрашивала.

Она поняла, подумала Верка. Она всё поняла. Сейчас спросит. Сейчас спросит ещё раз. Не спросила.

— Дом Гоголя, — сказала Лиза и показала подбородком. — Вон, видишь. Где он сжёг второй том.

— Помню.

— Тут он и умер. В комнате первого этажа. Лёг на диван и перестал есть.

— Ужас.

Почему не спросила? — билось у Верки внутри. — Она спросила один раз и не спросила второй. Она никогда не спрашивает один раз. Она всегда добивает. Значит, ей не надо. Значит — она уже знает.

Верка посмотрела на сестру сбоку. Лицо у сестры было спокойное. Совсем спокойное. Губы сомкнуты ровно.

Это напугало Верку сильнее, чем если бы Лиза закричала.

Второй том

Лиза перевела тему сама. Это было важно — перевести самой, а не дать Верке перевести. Пусть Верка сидит в своей проговорке. Пусть подумает ещё. Пусть поварится.

— Гоголь сжёг рукопись вот в этом камине, — сказала Лиза. — По легенде. На самом деле в ту ночь он жёг бумаги и, возможно, среди бумаг были главы.

— Зачем сжёг?

— Разочаровался. Сказал, что второй том слабее первого. Не хотел, чтобы читали.

Они прошли мимо дома. Дом был жёлтый, с белыми колоннами, с решёткой.

Знает, складывала Лиза внутри. Всё знает. Дату — помнит. На шарф — ни одного взгляда. Значит, шарф забыла. Хорошо. Одним делом меньше.

Шарф матери. Подарок Верке на четырнадцатилетие. После похорон Лиза перевезла к себе два чемодана маминого. Шарф был в первом чемодане, сверху. Лиза носила его второй месяц. Верка видела трижды. Ни разу не узнала.

Значит — Верка из тех, кто помнит только то, что хочет помнить.

Хорошо.

— Он решил, что лучше никто не прочтёт, — сказала Лиза вслух, — чем прочтёт неправильно.

Верка подумала.

— Может, он был прав.

— Может.

Они дошли до Никитских ворот. Впереди была церковь, где венчался Пушкин. Через полгода его убили.

Тверской

Суббота. Восемнадцать ноль пять. Вечер начинал темнеть.

Мимо МХТ

Верка начала про прослушку заново. Лиза уже слышала эту историю — в сокращённой версии, на Гоголевском. Теперь Верка рассказывала полную.

Это у них было давно заведено. Полная версия всегда стоила больше, чем сокращённая. Лиза знала. Верка знала, что Лиза знала.

— И вот сижу я в предбаннике, — рассказывала Верка. — И там ещё одна. И мы такие сидим и молча друг друга ненавидим, потому что обе знаем, что роль одна, и кого позовут — тот и прав.

Лиза посмотрела на телефон.

— Слушаешь? — спросила Верка.

— Слушаю.

— Ну вот. И эту другую зовут первой. И она уходит, и её нет двадцать минут. А я сижу и думаю: если бы я была режиссёром, я бы вот сейчас её и взяла, просто за то, что она сидела спокойно, а я — нет.

Лиза снова посмотрела на телефон.

Это было уже четвёртый раз за Тверской. Верка считала. Верка не планировала считать — считалось само.

— Лиз, — сказала Верка мягко. — Ты там что-то ждёшь?

— Ничего не жду.

Прошли мимо МХТ. Вечерний поток шёл в противоположную сторону — к метро. Верка пересказывала дальше, громче.

Телефон в Лизиной руке пикнул.

Тоша

На экране было написано одно слово. Это она сама так его записала, давно, ещё когда они только съехались. Вера тоже его так звала. Все звали. Тоша — домашнее имя Антона, детское, неоскорбительное.

Сейчас имя смотрело на Лизу с экрана, как на чужой вокзал.

Голосовое. Длительность: ноль сорок семь.

Сорок семь секунд, подумала Лиза. Долго. Значит — не «пришли ключ от почтового ящика». Значит — что-то. Чего я не хочу слышать, пока Верка рядом.

Лиза нажала на экран — не чтобы открыть, а чтобы погасить. Положила телефон в карман пальто. Карман был глубокий. Телефон упал на дно.

— От него? — спросила Верка.

Лиза кивнула.

— Что пишет?

— Не знаю. Не открыла.

— Открой.

— Не сейчас.

Верка посмотрела на сестру. Сбоку. Внимательно.

Лиза шла ровно. Лицо держала ровно. Только пальцы на ремне сумки побелели — ремень тонкий, кожаный, Лиза держала его двумя пальцами. Пальцы стали цвета ремня.

Пальцы

Она не откроет, думала Верка. Значит — знает, что там. Значит — они с ним что. Поругались? Нет, Лиза не ругается голосовыми. Лиза вообще не ругается. Значит — другое.

Верка шла и складывала. Складывалось плохо.

Антон неделю назад съехал. Так сказала Лиза в среду по телефону. Спокойно сказала, не плача. «Надоело друг другу, отдохнём». Верка тогда почти поверила. Поверила на семьдесят процентов.

Оставшиеся тридцать процентов сейчас шевельнулись.

Пальцы, подумала Верка. Пальцы у неё белые. Лиза, у которой пальцы белые, — это Лиза, у которой что-то не так. Я это видела два раза в жизни: когда хоронили маму и когда папу увозили в больницу.

Верка отвела взгляд. Не хотела, чтобы Лиза заметила её взгляд на своих пальцах.

— Пушкинская скоро, — сказала Верка ровно. — Там людно. Пройдём на правую сторону?

— Как хочешь.

— Давай на правую. Там тише.

Верка перешла на правую сторону аллеи. Лиза пошла за ней. Теперь они шли в том же порядке, только зеркально. Лизины белые пальцы остались с другой стороны.

Вера решила: не говорить. Не сейчас. Пусть.

Потом

Лиза шла и думала о папке.

Антон в голосовом наверняка говорил про папку. Неделю назад он перед отъездом всё перерыл в квартире — искал зелёную пластиковую папку с договорами. Не нашёл. Уехал без неё. Вчера позвонил — не нашла? Лиза ответила: нет. Соврала.

Папка лежала у Лизы в шкафу, за книгами. Лиза положила её туда во вторник неделю назад — после того, как прочла его почту. В папке были договоры с типографией. Типография — Кириллова. Заказ — каталог Антоновой выставки. Сумма — небольшая. Но важнее был адрес доставки: «г. Санкт-Петербург, ул. Мойки, 22, кв. 14». Это была квартира, которую Антон снимал в марте на две недели. Одну неделю — официально, по командировке. Вторую — для другого.

Папка, подумала Лиза. Опять папка. Я её уже видела.

Впереди был Пушкин. Бронзовый. С опущенной головой.

— Дойдём до Пушкина — сделаем паузу, — сказала Лиза вслух. — Там кофе.

— Хорошо, — сказала Верка.

Потом, подумала Лиза. На Страстном. Открою на Страстном, когда она отвернётся.

Телефон в кармане молчал. Сорок семь секунд ждали своей очереди.

Страстной

Суббота. Восемнадцать двадцать. Сумерки.

Страстной

Страстной был широкий. После Тверского он казался площадью. Впереди, слева, сидел Высоцкий — бронзовый, с гитарой за спиной, с открытой грудью.

Лиза остановилась у первой скамейки. Скамейка была пустая.

Пора, подумала Лиза. Сейчас. Тихо, но точно.

Она ждала паузы в Веркиной речи. Паузы не было — Верка ехала на своей Наташе-Таньке-Кондрашове, теперь уже третий круг. Это было Веркино свойство: когда нервничала, говорила без пауз. Лиза знала это с её четырёх лет.

Паузу пришлось создать самой.

— Верк, — сказала Лиза. — Подожди.

Верка остановилась. Повернулась.

— Что?

— В сумке, кстати, твой рассказ.

Верка открыла рот. Ничего не сказала.

— Я правила, — продолжила Лиза спокойно. — Всю ночь.

Лиза смотрела мимо сестры — на Высоцкого. Высоцкий смотрел куда-то вниз и налево, на свои ботинки.

Я правила

— Ты читала?

Верка услышала собственный голос и удивилась — ровный. А внутри всё уже падало с этажа на этаж.

— Я редактор, — сказала Лиза. — Я всё читаю.

— Но ты не сказала, что читала.

— Теперь сказала.

Что? Какой рассказ? Тот самый? — билось у Верки. — Это я ей три недели назад отправила. Тот, где про женщину, у которой уходит муж. Тот, где она ходит по городу. Тот, который весь — про меня и про Кирилла, только я думала, что Лиза не поймёт, что это про меня, потому что я изменила имена и город. А Лиза — поняла? Или не поняла, а просто читала как обычную рукопись, правила запятые?

Она всегда читает всё, что я пишу, думала Верка. Это нормально. Это её работа. Она правит мне с шестнадцати лет. Почему раньше говорила сразу, а в этот раз — три недели молчала?

— И как? — спросила Верка.

— Хороший рассказ.

— Правда?

— Лучше последних трёх.

Верка почти обрадовалась. Почти — потому что внутри уже стучало: не сейчас. Она тебе его не для похвалы принесла.

Бросала

Лиза достала из кармана пальто пачку. Пачка была тонкая, красная, «Esse». Верка видела такую пачку у Лизы три года назад — до того, как Лиза бросила.

Лиза достала одну сигарету. Зажигалка тоже была. Зажигалка всегда была у Лизы в одном и том же кармане — правом внутреннем.

Щёлкнула. Затянулась.

— Ты же бросила, — сказала Верка.

— Бросала.

Одно слово. Лиза выдохнула дым в сторону — не в лицо, но и не далеко. Ветер понёс дым обратно.

Бросала, подумала Лиза. Верно сказано. Не «бросила». «Бросала». Разница — год, а потом ещё неделя.

Верка отступила на полшага. Она не выносила табачный запах. Лиза это знала. Лиза это помнила. Лиза не убрала руку.

— Лиз, — сказала Верка тихо. — Что у тебя?

— Ничего особенного.

— Скажи.

— Нечего сказать, Верка. Иди. Смотри — Наташа твоя. Подруга театральная. Сейчас узнает тебя.

Верка обернулась. По нижней аллее шла Наташа — в пальто с капюшоном, с бумажным пакетом. Увидела Верку. Закричала: «Верунь!».

Лиза отошла в сторону, к скверу. Достала телефон.

Наташа и телефон

Верка обнималась с Наташей. Наташа пахла кофе и мокрыми листьями. Наташа говорила быстро и громко, про прослушку, про новый проект, про режиссёра, про «ты-не-поверишь-кого-я-вчера-видела». Верка кивала и улыбалась. Верка была хороша в этом — она умела быть актрисой в жизни, не только на сцене. Внутри при этом шло другое кино, но оно шло без звука.

Лиза стоит у сквера. Лиза достала телефон. Лиза смотрит в экран. Лиза слушает что-то — рукой закрыла ухо.

— Верунь, ты слушаешь? — спросила Наташа.

— Слушаю. Конечно.

У сквера Лиза нажала на голосовое. Поднесла телефон к уху. Поздно — сорок семь секунд.

Антонов голос.

«Лиз. Слушай. Папку. Я её оставил, ну ту, зелёную, с договорами. Я её не в машине, я проверил. Она дома. Посмотри на полке над столом, если нет — в шкафу за книгами. Мне срочно. В понедельник встреча. Лиза. И. Я знаю, что ты знаешь. Я не хочу вот так, голосовыми. Но по-другому не получается. Позвони».

Лиза дослушала. Кладёт телефон в карман.

Знает, сложилось внутри. Знает он. Не Верка — Антон знает, что я знаю про Верку. Откуда?

Верка прощалась с Наташей. Наташа уходила в сторону Пушкинской, махала рукой.

Лиза подошла. Верка посмотрела на сестру и увидела, что лицо у сестры стало другое — третий раз за сегодня.

С собакой

Они пошли дальше. Вдоль верхней аллеи, к Петровскому. Верка шла и смотрела по сторонам — она всегда смотрела по сторонам, когда не знала, о чём говорить.

И увидела его.

На противоположной стороне бульвара, через дорогу, шёл мужчина с собакой. Собака коричневая, среднего размера. Породы Верка не знала — что-то среднее между лабрадором и дворнягой. Мужчина в тёмной куртке, шапка, очки.

Я его видела, подумала Верка. У Гоголя. С этой же собакой. Собака точно эта. Я запомнила, потому что у неё ухо — одно стоит, одно лежит.

Верка остановилась.

— Лиз, — сказала она. — Смотри. Тот мужчина. С собакой. Мне кажется, я его видела. У Гоголя.

Лиза посмотрела через дорогу.

— Кого?

— Вот, с собакой. В тёмной куртке.

— Не помню.

Верка посмотрела снова. Мужчина уже свернул за угол дома. Собака с ним. Ухо не рассмотреть, далеко.

— Может, я путаю, — сказала Верка.

Лиза пожала плечами.

Я схожу с ума, подумала Верка. Да, наверное, схожу.

И засмеялась — короткий, сухой, без юмора смех. Лиза посмотрела на неё, не понимая.

На всякий случай

Они подошли к Высоцкому. Лиза остановилась, якобы поправить ремень сумки. На самом деле — чтобы достать папку.

Папка была серая, пластиковая, прямоугольная. Наверху — наклейка: «АНТОН ВАСИЛЬЕВ / ПРОЕКТЫ». Наклейку Антон делал лет пять назад, синим фломастером, заглавными буквами.

Лиза открыла сумку, вынула папку, показала край.

— Это твоё, — сказала Лиза.

Верка увидела. Увидела наклейку. Прочла.

— Почему в папке Антона?

— Я положила. Утром. На всякий случай.

Лиза закрыла сумку. Пошла дальше, мимо Высоцкого, не оборачиваясь. Папка ушла обратно — под шарф, под платок, под что там у неё ещё было.

Верка осталась на месте на полсекунды. Потом пошла следом.

Она поняла, увидела Лиза не оборачиваясь, боковым чем-то — не зрением, а слухом шагов. Верка поняла. Что я положила. Что это его папка. Что я что-то делаю. Теперь она знает, что я что-то делаю. А что именно — ещё не знает.

Впереди сверху гремел троллейбус по Петровскому бульвару — они подходили к мосту.

Верка шла в полушаге позади. Её серёжка — одна — покачивалась при ходьбе.

Петровский

Суббота. Восемнадцать сорок. Фонари зажигались.

Спуск

Петровский спускался к Трубной как горка. Лиза не любила Петровский за это. В её туфлях — узкие, на каблуке — спуск был опасен.

Она шла осторожно, по самой кромке тротуара, где асфальт был сухой.

Через пять минут дом мамы, подумала Лиза. Пятый дом от угла. Окна во двор. Не буду говорить. Или скажу. Решу, когда дойдём.

Верка отстала. Лиза оглянулась.

Верка шла медленно, зачем-то держась за ограду.

— Что-то случилось? — спросила Лиза.

— Нет. Ноги плохо стоят. Каблук.

— У меня тоже.

— У тебя всегда.

Лиза улыбнулась. Улыбнулась впервые за час — коротко, как раньше, через нос.

Верка это заметила. И обрадовалась. И — странно — одновременно испугалась.

Она улыбнулась. Значит, что-то изменилось внутри. Или снаружи. Значит — она что-то сейчас сделает.

Лиза спустилась на два шага вперёд и снова посмотрела назад. Верка догоняла. Сумерки уже были серьёзные — предметы начинали терять края.

Впереди, метрах в пятнадцати, шёл мужчина в тёмной куртке. С собакой.

Он

Собака обернулась — секунда, не больше. Одно ухо стояло, одно лежало. То самое ухо.

Верка остановилась. Воздух не шёл. Воздух уходил. Воздух уходил, как от пожара, только пожара не было — было что-то другое, своё, внутреннее.

Рука в сумке. Сумка на плече. Ингалятор — в левом боковом, всегда в левом боковом. Пальцы нашли сразу, хотя пальцы три года не искали.

Нажала. Вдохнула.

Один, сосчитала Верка. Два. Три. Четыре. Пять. Ещё пять. Ещё пять. Воздух.

Собака уже не оборачивалась. Мужчина уходил, не ускоряясь и не замедляясь, как будто не знал, что на него смотрят.

Знает. Он знает, что мы сзади. Или мы сзади — случайно. Или не случайно. Или я совсем сошла с ума, и это просто человек с собакой, и ничего не происходит, и воздух должен сам войти, а он не входит, а входит только через ингалятор.

Верка почувствовала Лизину руку на локте. Лиза молча довела её до скамейки. Скамейка была сырая. Верка села.

Скамейка

Лиза села рядом.

Астма. Три года не было. Значит, страх. Значит, увидела что-то. Или понимает, что я знаю. Или оба.

Лиза посмотрела вперёд. Мужчина с собакой исчез за поворотом Петровского переулка.

Был, сложилось у Лизы. Значит, не паранойя. Один-ноль в пользу Верки.

Это показалось важным — зафиксировать внутри: Верка не сходит с ума. Верку действительно кто-то ведёт. Или Верке кажется, что ведёт, и она сама ведёт кого-то за собой — но в любом случае в этом маршруте есть кто-то третий. Не муж Веры. Не муж Лизы. Кто-то.

— Дыши, — сказала Лиза вслух.

— Дышу.

— Медленнее.

— Пытаюсь.

Лиза посмотрела на часы. Семь вечера ровно. До темноты ещё полчаса.

— Можем вернуться, — сказала Лиза.

— Нет.

— Домой тебя отвезти.

— Нет, Лиз, я хочу дойти.

Лиза кивнула.

И в этот момент у Лизы в сумке зазвонил телефон.

Тоша. Кирилл.

Лиза достала. «Тоша». Сбросила.

Ладно. Это был Антон — он звонил потому, что не дождался ответа на голосовое. Понятно. Сбросила.

Экран погас. Через секунду зажёгся снова.

«Кирилл».

Кирилл сегодня второй раз, сложилось у Лизы внутри ровно. Утром звонил. Я не ответила. Значит, он снова. Значит, что-то случилось. Или решился. Или ему сказали. Или он узнал.

Сбросила.

Переключила на беззвучный. Телефон в ладони горел. Экран оставался живой ещё пять секунд — не успела погасить. В приложении «Диктофон» сверху был открыт список — файл на строке, подсвеченный синим: «мама — последнее».

Это был файл, который Лиза утром открывала в такси. Слушала первые пять секунд. Дальше не хотела. Закрыла. Не закрыла.

Лиза сунула телефон в карман пальто — тот же, глубокий, куда упало голосовое ещё на Тверском.

— Кто? — спросила Верка.

— Тоша. Потом перезвоню.

Верка сидела с ингалятором в руке. Смотрела на Лизу.

А второй? — хотела спросить Верка. И не спросила пока.

Мама — последнее

Верка успела увидеть. За секунду до того, как экран погас.

«Кирилл». А ниже — тонким серым шрифтом, из другого приложения: мама — последнее.

Два слова. Обычные слова. В любой другой день — ничего.

Сегодня — узел.

У неё в телефоне что-то от мамы, думала Верка. Запись. Последняя. Значит — мама что-то записала, перед. А Лиза это хранит и слушает, или не слушает, или открывает и закрывает.

И: Кирилл ей звонит.

— Тебе Кирилл звонит, — сказала Верка вслух.

— Потом.

— Почему тебе?

— Не знаю. Потом посмотрю.

— Лиз.

— Потом, Вер. Ноги болят у тебя? Ещё посидим.

Верка откинулась на спинку скамейки. Скамейка была холодная — холод прошёл через пальто.

Она решила: не сейчас. Она не будет сейчас спрашивать. Она запомнит.

Мама — последнее, сказала Верка себе. Мама — последнее. Мама — последнее. Три раза — чтобы не забыть. Ингалятор помогает запомнить, если зажмуриться. Я зажмурилась.

Лиза встала первой.

— Пошли. А то совсем стемнеет.

Верка встала следом.

До нас

Они прошли ещё двадцать метров. Дом справа — желтоватый, четырёхэтажный, с обшарпанным фасадом. Когда-то театральный дом. На первом этаже — закрытая кофейня.

Лиза замедлила шаг у подъезда.

— Здесь жила мама, — сказала Лиза.

— Мама? Когда?

— До нас. До нашего отца. Первые годы после свадьбы.

— С кем она здесь жила?

Лиза выдержала паузу на полсекунды. Паузу, которую готовила с марта.

— С Антоновым дядей.

Верка остановилась.

— С каким Антоновым дядей?

— Родным. Брат отца Антона.

— Лиза.

— Неважно, Верка. Пойдём.

И Лиза пошла.

Пошла ровным своим шагом — как редактор, который правит запятую и не оглядывается на автора.

Вот, сложилось у Лизы внутри. Пусть Верка сейчас идёт в полушаге позади и думает. Пусть пять минут думает, что мать случайно оказалась за дядей Антона. Потом я ей скажу, что это не случайность. Потом. Не сегодня. Может быть — никогда.

Верка догнала. Шла молча. Долго молча.

От Кирилла

Они вышли на Трубную. Трубная гудела — машины, маршрутки, троллейбус, толпа у метро. Светофор был красный.

Верка дышала нормально. Мужчина с собакой нигде не было.

Телефон Веры пикнул. Коротко — sms.

Верка достала. «Кирилл».

Открыла.

«ОК. Понял. Ни о чём больше не спрашиваю».

Верка прочла один раз. Второй раз.

Ни о чём больше не спрашиваю.

Значит — спрашивал. Значит — у кого-то спрашивал. Значит — у Лизы, потому что Лизе он только что звонил, а Лиза сбросила. Значит — Лиза не взяла, и он больше не будет звонить, и «ни о чём» — это значит, не «ни о чём сейчас», а «ни о чём вообще».

Верка подняла глаза. Лиза смотрела на светофор. Светофор переключился на зелёный — пешеходный.

Лиза пошла первой.

Он звонил ей, беззвучно сказала Верка. Он звонил ей. Он знает у неё что-то, чего не знает у меня. Или он знает про меня что-то, что узнал у неё.

Она шагнула на зебру следом за сестрой. Ингалятор в кармане пальто казался тяжелее сумки.

Рождественский

Суббота. Девятнадцать ноль-ноль. Темно.

Стены

Рождественский начинался монастырскими стенами. Кирпич был тёмный, башни низкие. В одной из бойниц горела лампада — точка красного света в темноте.

Они поднимались от Трубной. Подъём был крутой, тот, от которого у Лизы всегда ныли икры, а у Верки — дыхание.

Лиза шла первой, чуть впереди. Шла медленнее обычного. Ждала Верку.

Дождусь, пока выровняется, думала Лиза. Потом — о матери. Аккуратно, через бок. Не в лоб.

Она оглянулась. Верка поднималась по ступенькам тротуара, прижав правую руку к боковому карману плаща. Прижав, сжав — в кармане у неё что-то было. Что именно — Лиза не видела. Что-то небольшое, плоское, с неровными краями. Связка ключей?

Если ключи — то какие? От квартиры ключи лежат в сумке. От машины у них нет — у Верки машины нет. Что за ключи.

Лиза не спросила. Нельзя было спрашивать. Всё, что сейчас спрашивалось вслух, Верка дальше скрывала.

— Монастырь, — сказала Лиза. — Ты знала, что он действующий?

— Знала.

— Я думала, он закрыт.

— Открыт. Там даже послушницы есть.

— Бедные.

Верка на это улыбнулась — первая улыбка за пятнадцать минут.

Ничего особенного

Они поднялись до первой скамейки. Лиза остановилась, Верка — за ней.

Лиза посмотрела на сестру.

— Мам тебе что-то сказала перед смертью, — сказала Лиза ровно. — Отдельно. Ты мне не говорила.

У Верки в животе стало холодно.

Это был тот холод, который Верка узнавала — двоюродный брат того, которым она заходила в лифт четыре утра назад, когда узнала, что Кирилл ушёл спать на диван в кабинете. Этот холод селился в животе и сидел там, пока не делал какое-нибудь дело.

— Ничего особенного, — сказала Верка.

— Ты говоришь «ничего особенного», и у тебя голос другой.

— Я устала, Лиза.

— Устала. Да. Понятно.

Лиза пошла дальше.

Верка за ней.

Отпустила, сказала себе Верка. Отпустила сейчас. Значит, вернётся. Она всегда возвращается. Она никогда ничего не оставляет наполовину. Это её свойство. Это её.

Верка посмотрела на сестру сзади. Шарф. Пальто. Плечи ровные.

Она ждёт, поняла Верка. Она ждёт, когда я сама скажу.

Чешская

Они прошли ещё сотню метров. Молча.

Потом Лиза — не поворачивая головы, ровным голосом, будто только что всплыло — сказала:

— Чашку-то ты не забыла?

— Какую?

— Чешскую. На маминой полке. В семь тебе было.

— А, эту. Конечно, помню.

— Мама меня тогда огрела подзатыльником. Думала, что это я. Я взяла на себя.

— Помню.

— И что ты тогда не призналась.

Верка молчала секунду.

— Я не помню, что не призналась, — сказала Верка.

— А я помню.

Это я вспомнила не для того, чтобы упрекнуть, складывала Лиза внутри. Это я вспомнила для того, чтобы она поняла: я помню всё. И если захочу — достану любой эпизод, любую деталь, любую дату. Сорок лет у меня в голове по алфавиту. Это предупреждение. Пусть сидит в голове.

Внутри у Верки тоже складывалось. Но не предупреждение — другое.

Я и сейчас не признаюсь, подумала Верка. Я ни в чём не признаюсь. Что бы она ни спросила.

Шли дальше. Дыхание Верки паром стояло в свете фонаря.

Божья коровка

Рука Верки была в кармане плаща. Правая.

В кармане — связка ключей. Три ключа на кольце, плюс брелок. Брелок — пластмассовая божья коровка, красная с чёрными точками, ненастоящая. Её мать купила Верке на рынке в Тарусе, когда Верке было пять лет. Брелок с тех пор жил на связке ключей от маминой квартиры.

Квартира маминой уже не было. Мама умерла в апреле двадцать второго. Лиза оформила всё — бумаги, управляющая, арендаторы. Лиза сдала управляющей два комплекта ключей. Верка — дубликат — не сдала. Оставила себе. Лизе не сказала. Лиза не спросила.

Два года Верка носила ключи в разных карманах, разных пальто, разных плащах. Всегда носила. Никогда ими не пользовалась. Не открывала. Не входила.

Зачем, думала Верка, сжимая железо, зачем я их ношу, если открыть эти ключи я уже не могу.

Ответ она знала — знала сразу, как только вопрос возникал.

Потому что если я их сдам, мама умрёт во второй раз.

Она сжала ключи сильнее. Железо углами вдавливалось в ладонь. Брелок — пластмассовый — был мягче, тёплее остального.

Лиза обернулась.

— Ты там что — ладонь об ключи?

— Что?

— Зацепилась за что-то, что ли.

— Нет, ничего.

Лиза отвернулась, пошла дальше.

Верка вынула руку из кармана, посмотрела на ладонь. На ладони — три красные полоски.

На Сретенском

Они подходили к Сретенским воротам. Впереди, на перекрёстке, уже горел светофор Сретенского бульвара — следующего в кольце.

Верка догнала сестру. Шла рядом, шаг в шаг.

— Лиза.

— М?

— Я про Антона хочу.

Лиза чуть замедлила шаг. Только чуть — так, чтобы Верка не поняла, что замедлила нарочно.

— Потом, — сказала Лиза.

— Когда потом?

— На Сретенском.

— Почему на Сретенском?

— Там удобнее. Сядем на скамейку. Поговорим нормально.

Верка посмотрела на сестру.

— Хорошо.

— Вот и хорошо.

Шли дальше.

Они перешли через перекрёсток вместе, под один и тот же зелёный.

Она знает, беззвучно сказала Верка себе, что я скажу на Сретенском. Она не просто меня слушает и собирает. Она уже знает. Она для того и назначила Сретенский — чтобы там ответить. У неё заготовлен ответ. У неё всё заготовлено.

И на полшага позади сестры, в глухом ноябрьском воздухе, Верка впервые за день подумала: может, не надо идти дальше. Может, здесь повернуть.

Но повернуть она не повернула. Она пошла — за сестрой, в темноту Сретенского, где уже гудели верхушки деревьев.

Сретенский

Суббота. Девятнадцать пятнадцать. Темно и пустынно.

Скамейка

Лиза привела её на середину бульвара. Скамейка была одна, чугунная, с облупленной краской. По обе стороны от неё — фонари. Аллея пустая. В ту сторону, откуда они пришли, никого. В ту, куда им идти, — никого.

Лиза села первой. Похлопала рядом — садись. Вера села.

Лиза достала сигарету. Не закурила. Держала в двух пальцах — как будто сигарета была не сигаретой, а инструментом, вещью, которая нужна в руках сейчас, а работать ей — потом.

Смотрела прямо вперёд, не на Веру.

Сейчас, сказала Лиза себе. Тихо. Не злиться. Не оправдываться. Не объяснять. Просто сказать.

Мимо прошёл один человек — с собакой. С другой. С чёрной. Вера не вздрогнула. Вера вообще ничего не сделала. Вера сидела и ждала.

Лиза выдохнула.

Сказала.

С марта

— Я лазила у тебя в телефоне. Читала переписку с Антоном. Знаю всё. С прошлого марта.

Тишина.

Верка слышала, как внутри у неё что-то медленно закрылось — как дверь, которую долго не могли закрыть и наконец, наконец она вошла в пазы.

— Я тебе это говорю не для того, чтобы ты оправдывалась, — добавила Лиза через пять секунд. — Я говорю, чтобы ты знала.

— Хорошо.

Лиза повернула голову. Посмотрела на Веру — впервые с момента, как села.

— Хорошо? — повторила Лиза.

— Хорошо. Я поняла.

Она сказала «хорошо», складывала Лиза. Не «прости». Не «объясню». «Хорошо». Значит — она понимала, что я знаю. Значит — давно.

— Ты давно поняла? — спросила Лиза.

— Минуты две назад.

— Не похоже.

— Значит, раньше. Но не знала, что знала.

Лиза кивнула. Это был ответ в стиле Верки — уклончивый, но не фальшивый.

— У меня ещё кое-что есть, — сказала Лиза. — Послушай.

Она достала телефон.

Голос

Из динамика пошёл мамин голос.

Верка не слышала его почти три года. Голос в записи оказался более тонким, чем в Веркиной памяти. Более хрипловатым. Более старым.

— Лизонька, — говорил голос. — Запиши, не забудь. Верочке надо будет… Верочка — это моя. Но она хрупкая. Ей надо помогать. Не как ты. Ты сама. А она — нет.

Верка слушала.

Дальше мама говорила о квартире, о соседке с пятого этажа, о книгах — какие книги отдать библиотеке в Тарусе, какие оставить. Про старый сервиз, который был подарен ещё бабушке. Про то, что Лизоньке — папины письма.

Две минуты.

Всё спокойно. По делу. Мама умирала по списку — это было в её характере.

Верка не плакала. Плакать можно было потом. Сейчас надо было слушать и считать.

Всей фразы нет, считала Верка. «Верочка — это моя. Но она хрупкая». Это — первая половина. А второй половины нет. Мама не сказала Лизе, что Лизка — вся в отца. Мама не сказала Лизе — ты сама. Мама не сказала, что у Лизки всё будет. Мама сказала это мне, отдельно, в другой день, когда Лизы не было в палате.

Значит, Лиза не знает.

Значит, у неё нет всей фразы. У неё есть только пять слов.

А у Верки — тридцать.

Верка в кармане сжала ключи.

Ну?

Запись кончилась. Телефон в Лизиной руке молчал.

Лиза ждала двадцать секунд. Тридцать.

— Ну? — сказала Лиза.

Верка повернула голову. Посмотрела на сестру.

— Это всё, что она тебе сказала? — спросила Верка.

Лиза услышала. Услышала и поняла.

Это был не упрёк. Это был вопрос о фактах. Верка спрашивала объём. Значит, у Верки есть с чем сравнивать. Значит, у Верки — своя фраза. Своя запись. Свой разговор. Что-то мать сказала Верке отдельно, без Лизы, в другой день — и Верка это помнит.

Значит, мать разделила их. Специально или случайно — но разделила. Лизе — одно, Верке — другое.

— Всё, что успела, — сказала Лиза вслух.

— Понятно.

Верка смотрела вперёд. Сжимала ключи.

Лиза ждала ещё. Двадцать, тридцать, сорок секунд.

Не отдаёт, сложилось у Лизы внутри. Она думает, что её защита — в том, что она не отдаёт. Значит, у неё есть, что отдать. Значит — мама ей сказала отдельно. Что?

Но Лиза не спросила. Не сейчас. Нельзя было сейчас.

Понятно

Верка сидела. Лиза ждала. Верка ничего не добавляла.

Сейчас она хочет, думала Верка, чтобы я дала ей то, чего у неё нет. Не дам. Пусть сидит. Пусть думает, что у меня тоже пять слов, и я просто не хочу их говорить. Пусть думает, что мне мама сказала что-то важное, и я это храню, как она хранила свои пять. И пусть Лиза всю оставшуюся прогулку гадает, что именно.

Верка думала об этом спокойно. Спокойствие у неё было странное — такое, какое приходит, когда уже всё худшее сделано и ждать больше нечего.

У неё нечего было отдавать сегодня. Сегодня — нечего.

Мамина фраза была её. Единственное, что Верке принадлежало целиком и что Лиза не могла у неё отнять, — это тридцать слов матери. Вернее, двадцать пять слов: первая половина у Лизы тоже была, первая половина — общее. Но вторая половина — Веркина.

«А ты — береги себя, ты хрупкая».

Верка беззвучно прошептала эти слова одними губами. Губы — единственное, что Верка могла сделать, не отдавая.

Потом встала.

— Пойдём дальше?

На Чистопрудном

Лиза встала следом. Сигарета так и осталась в руке — незажжённой. Лиза положила её обратно в пачку.

Вот и хорошо, складывала Лиза. Держит. Значит — будем идти. Пусть идёт с этим. Я пока свой козырь потаскаю. У меня есть ещё Кирилл. У меня есть ещё четверг. Она пока не знает ни про четверг, ни про трёх. Пусть идёт.

Хотелось сказать сейчас. Про Кирилла. Про то, что она знала его голос по телефону — потому что разговаривала с ним с сентября, три раза. Сказать сейчас и закончить прогулку на Чистопрудном одной общей раной.

Нет. Не сейчас. Сейчас — нельзя.

— Пойдём, — сказала Лиза.

— Пойдём.

Они пошли по аллее в сторону Тургеневской площади. Ветер был сырой, с запахом осени и канализации. Под скамейкой, на которой они только что сидели, осталась мёртвая лампа.

Лиза шла на полшага впереди. Боковым зрением видела Веркину руку в кармане — сжатые костяшки, ткань натянута.

Она что-то держит, сложилось у Лизы внутри. Я вижу — держит.

Что именно — Лиза не знала. Что именно — в этот вечер Лиза не узнает.

А Верка шла за сестрой, одними губами повторяя про себя то, чего не отдаст.

Чистопрудный

Суббота. Девятнадцать тридцать пять. Холодно.

Скамейка у воды

Они сели на скамейку у пруда. Пруд был овальный, длинный, в свете фонарей — чёрный, с жёлтыми листьями на поверхности. У самой воды плавали две утки. Лодочная станция напротив была закрыта.

Верка устроилась с краю. Лиза — ближе к центру. Между ними поместилась бы ещё одна Верка.

Сейчас, думала Верка. Пока я ещё могу. Пока не стемнело совсем. Пока рот ещё слушается.

Верка знала это чувство — оно приходило на прослушивании, за секунду до того, как надо было начать монолог. Воздух в груди переставал быть воздухом и становился решением.

— Я должна сказать, — сказала Верка.

— Скажи.

Лиза даже не повернулась. Смотрела на воду.

Верка взяла дыхание.

Одна ночь

— Был Антон. Полгода назад. В Петербурге.

Лиза не сказала ничего.

— Одна ночь, — продолжила Верка. — Я ничего не хотела продолжать. Он тоже, кажется. Я тебе не говорила, потому что не хотела ломать тебе жизнь из-за одной ночи. Я знаю, что это свинство. Я знала тогда. Я знаю сейчас. Но я не думала, что это будет иметь какое-то значение.

Голос у Верки был ровный. До третьего предложения. Потом дрожь вошла в голос, и Верка услышала её со стороны, как чужую вещь. Она не пыталась её убрать — уже поздно.

Лиза дослушала до конца. Не перебила.

— Понятно, — сказала Лиза.

Пауза.

— Скажи что-нибудь, — попросила Верка.

— А ты что хочешь, чтобы я сказала?

— Не знаю.

Лиза повернула голову. Смотрела на сестру прямо, ровно, без выражения.

— Я скажу, — сказала Лиза, — что было у меня.

Третий сверху

Лиза открыла сумку. Достала папку. Папка была серая, с наклейкой Антона. На скамейке, между ними, папка заняла место третьей Верки.

Лиза открыла.

Сверху — Веркин рассказ. Правки красной ручкой на полях. Верка узнала свои же предложения.

Лиза пролистнула. Веркин рассказ ушёл под низ.

Дальше — договоры. Белые листы, напечатанные, с синей печатью, с подписями. Лиза сдвинула первый. Второй. Третий.

Третий оказался с заголовком: «Договор № 24/09. Между ИП Васильев А. В. и ООО „Типография Пересвет“».

Верка увидела имя мужа на подписи внизу. «Кирилл Соловьёв, директор».

Подпись была его — короткая, с крючком. Верка знала эту подпись пятнадцать лет.

Верка открыла рот. Закрыла.

— Он печатает его каталог, — сказала Лиза ровно. — С двадцать первого года. В Подольске, на его станке.

Верка смотрела на подпись мужа.

Смотри, думала Лиза, смотри всё. Ты думала, у тебя одна ночь, и это — весь долг. А у меня — папка.

Проверяла

— Я Кирилла знаю четыре года, — сказала Лиза. — Познакомились на Тошиной выставке, тогда же, в двадцать первом. Видела его потом раз в квартал — на ужинах, в типографии, когда забирала Тошины сигналы. Не близко.

— Лиза.

— Дай договорю.

Лиза смотрела на воду. Говорила, как по списку.

— За последний месяц мы виделись три раза. Два раза — в отеле на Ленинградке. Один раз — у него на складе. Последний — в среду.

Верка сидела неподвижно.

— Он не знает, зачем я приходила, — продолжала Лиза. — Думает, мы говорили о тебе. Он тебя любит и тревожится. Я ему так подставила разговор, что он мог подумать, что я — тоже о тебе тревожусь. Ну и одно вошло в другое. Я дала ему так думать.

— Зачем?

— По расчёту. Я проверяла его.

— Что проверяла?

Лиза помолчала. Потом сказала:

— Не знаю. Теперь — не знаю.

Это была первая настоящая пауза за весь вечер. Дольше всех предыдущих. Лиза опустила глаза в папку.

Я не знаю, что проверяла, складывала она внутри. Когда это начиналось — казалось очевидным. Сейчас — нет.

Дай

Верка протянула руку через папку.

— Дай.

— Ты не куришь.

— Дай.

Лиза достала пачку. Вложила сигарету в Веркины пальцы. Чиркнула зажигалкой — Верка наклонилась к огню.

Вдохнула.

Закашлялась сразу — сильно, спазмом. Грудь сжало.

Не так, думала Верка сквозь кашель. Надо не глубоко. Ещё раз. Глубже не надо. Горло. Жжётся. Лиза смотрит. Я смешная. Я знаю, я смешная.

Лиза взяла сигарету из Веркиных пальцев. Затушила о край скамейки — чугун погасил огонь за полсекунды. Окурок упала между ними.

— Поздравляю, — сказала Лиза.

— С чем?

— С началом.

Верка засмеялась — коротко, сухо, без воздуха. Смех у неё вышел лёгкий — как будто за день накопился.

Лиза не засмеялась. Смотрела.

Верка через секунду перестала смеяться.

Держусь

Лиза подождала ещё.

— У тебя что-то в кармане, — сказала Лиза. — Весь вечер. Что?

— Ключи.

— От чего?

— От маминой квартиры.

— Ты не сдала?

— Не сдала.

Лиза помолчала. Посмотрела на воду. Одна из уток уплыла под лодочный причал.

— Ты за них держишься.

— Держусь.

— И мне сказала, что сдала.

— Соврала.

— Когда?

— В мае.

Лиза кивнула.

Я в мае ей сказала сдать, складывалось у Лизы. Она сказала — сдала. Я не проверила. Это первое, за чем я к ней не полезла, за весь год. Я не полезла, потому что — пусть. Пусть носит. Пусть будет у неё что-то, что я не могу забрать.

Вслух Лиза сказала:

— Я ей не дам сдать, — добавила Верка тихо.

— Кому?

— Тебе. Никому. Мама умрёт во второй раз, если я их сдам.

Лиза повернулась. Посмотрела на сестру.

Верка держала руку в кармане по-прежнему. Ключи через ткань прощупывались как три прямые полоски и одна круглая.

Или никому

— Хорошо, — сказала Лиза. — Не сдавай. Они нам ещё пригодятся.

— Нам?

— Нам. Потом.

Пауза.

— Или не потом, — добавила Лиза. — Или никому.

Встала.

Закрыла папку. Положила в сумку. Сумка опять стала тяжёлой.

Верка осталась сидеть секунду. Потом встала следом. Окурок на скамейке остался — маленький, белый, смятый.

— Идём к Покровке? — спросила Верка.

— Идём.

Пошли. Прошли мимо второй утки — та стояла у кромки, смотрела на них одним глазом.

Вот теперь я всё сказала, складывалось у Лизы. Всё, что могла. Дальше — не я.

Впереди, за мостом, начинался Покровский бульвар — последняя часть кольца перед Яузским. До темноты оставалось полчаса.

Телефон в кармане Верки коротко пикнул. Верка не достала.

Покровский

Суббота. Двадцать ноль-ноль. Ночь.

Молча

Первые пять минут на Покровском они молчали.

Шли рядом, не под руку. Лиза — слева, Верка — справа. Шаги попадали в такт через раз. В те разы, когда попадали, получался один двойной шаг.

Верка внутри шла по фразе.

Верочка.

Шаг.

Ты моя.

Шаг.

Ты как я.

Шаг.

Лизка.

Шаг.

Вся в отца.

Шаг.

У Лизки.

Шаг.

Всё будет.

Шаг.

А ты.

Шаг.

Береги себя.

Шаг.

Ты хрупкая.

Последний шаг пришёлся на трещину в асфальте. Верка обошла трещину, снова начала сначала.

Верочка. Ты моя. Ты как я.

Это была единственная вещь, которую Верка ещё держала при себе. Двадцать восемь слов. Двадцать восемь шагов по бульвару. Всё, что мама оставила Верке — и что Лиза не могла забрать.

Телефон в Веркином кармане пикнул.

Я ухожу

Верка достала. Экран.

От Кирилла.

«Я всё знаю Я ухожу»

Без знаков препинания. Два предложения в одну строчку. Кирилл так писал всегда, когда решал что-то большое. Маленькие смс — с запятыми. Большие — без.

Верка смотрела на экран десять секунд. Потом передала телефон Лизе.

Лиза прочитала. Вернула.

Понятно, сложилось у Лизы. Он нашёл. Или Антон ему сказал. Скорее Антон.

Пошли дальше. Минуту — молча.

Ушёл, сложилось у Верки. Хорошо. Я думала, что буду плакать. Я не плачу. Значит, я его не любила так, как думала.

Это открытие было неожиданнее всех остальных за сегодня. Верка не хотела его открывать. Открытие открылось само.

— Значит, он знал, — сказала Верка вслух.

— Знал. Думаю, с понедельника. Или со вторника.

— Откуда знаешь?

— Он со вторника странно себя вёл.

— Он ни о чём не спрашивал.

— Он Тошу спросил. Не тебя.

— Тошу. Антона.

— Да.

Пауза.

— Значит, Антон ему сказал, — сказала Верка.

— Значит, да.

Они прошли ещё метров тридцать.

— А ты с ним о чём говорила? — спросила Верка. — На встречах.

— О тебе. Почти. И немножко — обо мне.

— Ты ему не сказала про меня и Антона?

— Нет. Я не для этого к нему приходила.

— Для чего?

— Я же сказала — не знаю. Теперь думаю — может, чтобы он меня спросил сам. Он не спросил.

— И поэтому ты больше не пойдёшь?

— Не пойду.

Шли дальше. Дома на Покровке — тёплые окна. В одном окне кто-то накрывал стол. Жёлтая скатерть. Ваза с хлебом.

Верка посмотрела на скатерть и отвернулась.

В четверг

Покровский кончался. Впереди — светофор, перекрёсток с Яузским. Последняя часть кольца. Последние десять минут.

Лиза остановилась метров за пятьдесят до светофора.

— Вер, — сказала Лиза. — Я хотела сказать ещё одно. Перед Яузским.

— Говори.

Лиза не смотрела на сестру. Смотрела вперёд, на светофор, на мост, на чёрную воду Яузы, уже видимую между домов.

— Он ушёл до того, как я тебе всё это сказала.

— Кто?

— Тоша.

— Когда?

— В четверг. Два дня назад.

— Но ты сказала, что он съехал неделю назад.

— Съехал — неделю назад. Ушёл — в четверг. Я не говорю «съехал». Я говорю «ушёл».

Верка помолчала. Разница между «съехал» и «ушёл» дошла до неё не сразу. Когда дошла — Верка уже не стала её проговаривать вслух.

«Съехал» было — на неделю, на две, потом вернётся.

«Ушёл» — не вернётся.

И то, что Лиза всё это время на прогулке — с Гоголевского, с четверга, — уже знала, что Тоша не вернётся, и несла это молча, — это тоже дошло до Верки. Но тоже не сразу.

— Пойдём, — сказала Верка.

— Пойдём.

Пошли.

Значит, я всё, сложилось у Лизы внутри. Ещё десять минут, и кольцо закрыто.

Они подошли к светофору. Красный. Ждали.

Ветер шёл с Яузы — холодный, с запахом воды и металла. У Верки замёрзла рука, та, что в кармане. Ключи были холодные.

Светофор переключился на зелёный.

Яузский

Суббота. Двадцать пятнадцать. Поздний вечер.

К перилам

Они перешли перекрёсток и оказались на Яузском.

Яузский был короткий. Метров триста — до парапета над рекой. В конце аллеи — перила, за перилами — пустота, за пустотой — вода. На другом берегу горели фонари промзоны. Где-то правее — купола Андроникова, подсвеченные снизу.

Лиза дошла до перил первой. Положила руки на холодный металл.

Вера села на скамейку метрах в двух. Дышала ровно.

Лиза посмотрела на сестру сбоку. И увидела.

Обе, сложилось у Лизы. Серёжки — обе. Ни одной. Потеряла вторую. Или обе сразу. Или вторую — где-то на Петровском, первую — дома не надела, а я не заметила с Гоголевского. Не знаю.

Уши Верки были голые. Слева и справа. Мочки тонкие, с прожилкой от зимы.

Не скажу, решила Лиза внутри. Ни сейчас. Ни потом. Никогда. Пусть сама заметит дома. Или не заметит. Или заметит мужу — но Кирилл ушёл, так что не заметит никому.

Лиза отвернулась к воде.

Верка смотрела на её спину. И в голове у Верки сложилась вся мамина фраза, целиком — как перед экзаменом, как перед сценой, как перед прыжком.

Ты — как я

— Верочка, ты моя, — сказала Верка вслух.

Голос у неё получился чужой — мамин. Хрипловатый, с тарусским выдохом на «о», с той самой интонацией, которую Верка слышала тысячу раз в детстве через стенку.

— Ты — как я.

Пауза.

Лиза обернулась. Не сделала шага. Стояла у перил, смотрела на сестру — внимательно, как на рукопись, в которой только что нашёлся пропуск страницы.

Верка молчала. Смотрела на свои руки.

Она ждёт, сказала Верка себе. Пусть ждёт. Я не договорю.

Дождаться второй половины было бы для Лизы легко, если бы не понимание: Верка сейчас держит вторую половину не от страха. Верка держит её — как договор.

Секунды шли. Десять. Двадцать.

Фонари на перилах загудели от ветра.

— И? — сказала Лиза.

Ты врёшь

— И всё, — сказала Верка. — Это была вся фраза.

— Ты врёшь.

— Вру.

Пауза.

— Но я тебе не отдам, — добавила Верка.

Лиза смотрела на сестру. Долго.

Наконец-то, сложилось у Лизы внутри. Прямо. Не отдаёт — значит, не отдаёт. Уважаю.

Это было непривычное чувство — уважать Верку. Уважать младшую сестру, которая всю жизнь была несобранная, быстрая, немножко беспомощная, та самая, за которую Лиза расплачивалась подзатыльниками с семи лет. Сейчас эта Верка сидела на скамейке у Яузы с тридцатью материнскими словами в голове и не отдавала их.

— Хорошо, — сказала Лиза вслух. — Не отдавай.

И замолчала.

Ветер с реки шёл через пустоту перил — сильный, с запахом холодной воды и мазута. Лиза поёжилась.

Верка на скамейке — тоже. Но не встала.

Ещё не встала.

Вода

Верка встала через минуту. Подошла к перилам.

Положила ладони на металл — там, где Лизины. Лизины ладони сдвинулись на пятнадцать сантиметров влево, освободив место.

Вера посмотрела вниз.

Воды в темноте не было видно. Была только чернота, и в черноте — дрожащие точки фонарей с другого берега. Точки двигались. Это были отражения, двигавшиеся с течением.

Вера смотрела долго.

Лиза стояла в двух метрах. Не двигалась.

— Вера, — сказала Лиза.

Один раз. Ровно. Не тем тоном, каким хватают за руку. Тем тоном, каким проверяют — здесь ли ещё человек.

Верка услышала тон. Поняла — не остановит. Если шагнёт — не среагирует. Не потому что не любит, а потому что решила: Верка сама. Верка всегда сама. С семи лет — сама.

Она проверяет, сказала Верка себе. Хорошо, Лиз. Проверяй.

Посмотрела на воду ещё десять секунд.

Я не шагну. Это не её вина. Это мамина.

Отошла от перил. Обошла Лизу, не задев. Вернулась к скамейке. Села.

Через три секунды рядом села Лиза.

Или никому

Сидели.

Ветер шёл мимо — мимо скамейки, мимо парапета, мимо обеих. На воде дрожали фонари.

Верка внутри — про чашку. Про ту чешскую, на маминой полке, в семь лет. Про то, что разбила её Верка, и Верка это помнила всю жизнь — час за часом. Про то, что Лиза получила подзатыльник. Про то, что Лиза тогда соврала матери — сказала, что это она зацепила.

Это чашку-то ты всю жизнь помнишь, Лиз, сказала Верка беззвучно. А я с семи лет знала. И что ты соврала — тоже знала. Ты думаешь, ты — сильная, а я — хрупкая. Мама тоже так думала, только не до конца. Ты — не я. Это я — ты.

Не произнесла.

Лиза рядом — про серёжки. Про то, что обе пропали. Про то, что одна была у Верки на Гоголевском, вторая — в шкатулке. Про то, что первая потерялась где-то между Петровским и Сретенским. Про то, что заметила, и не сказала.

Скажу потом, сложилось у Лизы внутри. Или не скажу. Или — никому.

Не произнесла.

Две внутренние фразы замолкли одновременно — как будто кто-то снаружи щёлкнул выключателем на обоих.