— Тамар, — Катя открывает глаза. — Можно спросить?
— Спроси.
— Вон там, — Катя показывает на крайний крючок у двери, — сумка. Чья?
Тамара поворачивает голову. Смотрит. Сумка коричневая, замшевая, выцветшая. На ней слой пыли.
— Так. Чья-то.
— Чья?
— Девочки одной. Иры. — Тамара говорит это как самое обычное. — Иры Ждановой. Она работала… давно. С этим клубом мы ещё в Москве работали, с Виктором Валерьевичем. Так. Ну. Сумку забыли снять.
— А она где сейчас?
— Иры? Нет её. — Тамара помолчала. — Десять лет, Катюша.
— Умерла?
— Умерла. Снотворного выпила.

«Странно, — думает Катя. — Только что плечом, а теперь — по-доброму». Не знает, что во втором столе никого нет. Что Ника сейчас сделает: идёт в зал, садится сама ко второму столу — там старичок-завсегдатай Анатолий Иванович, которого Ника по-свойски обняла. Когда Катя наконец решится подойти — Ника откажет за столиком: «Девочка, мы тут договорились уже». А Лене скажет: «Катя сама полезла к моему клиенту».

Хлопок двери

Лена встаёт. Берёт пуховик. Надевает.

— Лен, подожди.
— Не подожду.
— Ты же чай не пила.
— Пей сама.
— Лен…

Лена у двери. Поворачивается.

— Кать. Я тебя в клуб привела. Я. В «Макдональдсе» тогда — я. И я тебя два месяца учила. И я тебя прикрывала. Я тебя полюбила, Кать, вот как любишь младшую. А теперь — он тебе пишет «Он», и он у тебя дома, и он спит в одежде, а ты не спишь. И я тебе сейчас не нужна.

— Лен.

— Ты не понимаешь, Кать. Это не клуб. Это — другое. В клубе — правила. Тут — ничего. Это тебя поломает. Тебя. Не меня.

Катя стоит. Не отвечает.

Лена открывает дверь. Выходит. Дверь хлопает — коротко, резко. В коридоре Анна Степановна снова высунулась — уже без бигудей.

Катя стоит посередине комнаты. Термос на столе. Конверт на подушке. Учебник истории русской культуры на полке.

Я не понимаю, — думает Катя. — Лена знает что-то, что я не знаю. И Лена ушла.

Звонок в клубе

Шестое января. Четыре часа дня. Гримёрка клуба. Марго сидит перед зеркалом, снимает лак с ногтей ватным диском. На столе — телефон. Зазвонил.

Лера из соседнего зеркала:

— Тебя.

Марго берёт трубку.

— Маргарита?
— Я.
— Это Виктор. Заезжай сегодня вечером. Толстовский дом. Восемь часов. Консьержка пропустит, я предупредил. Этаж четвёртый, квартира восемнадцать.

Пауза.

— По какому вопросу, Виктор Валерьевич?
— По общему.
— Олег знает?
— Олег работает до полуночи сегодня. Смена длинная. Не отрывай его.

Марго молчит секунду.

— Хорошо. В восемь.
— Буду ждать.

Положил трубку первым. Марго сидит с трубкой в руке. Лера смотрит.

— Ты куда?
— По делам.
— Что-то серьёзное?
— Ничего.

Положила трубку. Продолжила снимать лак. Руки — слегка дрожат, но не так, чтобы видно.

Подъезд

Девять сорок вечера. Марго опаздывает — нарочно, на полтора часа. Не в восемь — в девять сорок.

Толстовский дом — огромная арка со стороны Рубинштейна, во двор, ещё арка, колодец, три парадных. Снег на асфальте, фонарь сбит, метёт. Марго в длинной шубе — норковой, из меха чёрной алтайской, Олег подарил прошлой зимой. В руке — маленькая сумочка. Сигареты, помада, ключи, паспорт.

Парадная четыре. Консьержка — старуха в очках, шарфе, смотрит телевизор (передача «Час суда»).

— Вы к кому?
— Привалов. Восемнадцать.
— Ах да. Сказали. Проходите.

Лифт — маленький, деревянный, скрипучий. Марго нажимает четыре.

Лифт тронулся. Марго кладёт ладонь на живот — поверх шубы. Кожа шубы прохладная. Внутри — тепло. Ребёнок не шевелится — рано ещё.

Я здесь зачем. Я здесь ради Олега. Я здесь, потому что Виктор всё знает, иначе бы не звонил. Я здесь, чтобы услышать, что он хочет. И чтобы он услышал, что я хочу.

Чего я хочу?

Не знаю.

Лифт остановился. Четвёртый этаж.

Виктор открывает

Звонок в дверь — чугунный, старинный, три длинных. Марго ждёт. Дверь открывается. Виктор — в синем свитере, тёмных брюках, домашних туфлях. Гладко выбритый. Пахнет парфюмом «Paco Rabanne» и кофе.

— Заходи, Маргарита. Проходи в гостиную.

Марго снимает шубу. Виктор принимает, вешает на крюк.

— Ты ела?
— Я не голодна.
— У меня есть оливье. Остался с корпоратива. Твой оливье.

Улыбается еле заметно. Марго не улыбается.

— Спасибо. Не хочу.

Гостиная — светлая, немаленькая. Светлое дерево, белые стены, на полках книги. Стеклянный низкий столик. На столике — чайный сервиз: белый фарфор, две чашки, чайник, молочник, сахарница. Всё разложено, как для церемонии.

— Садись.

Марго садится. На низкий диван. Колени вместе.

Виктор садится напротив, в кресло. Кладёт ногу на ногу.

Полчаса о клубе

— Как у нас дела в клубе? — спрашивает он ровно.
— Нормально. Выручка в декабре была хорошая. Сам же в курсе.
— Я знаю выручку. Я спрашиваю — как девочки.
— Девочки нормально.
— Ника?
— Ника в отпуске. По семейным.
— Понятно.

Пауза. Виктор наливает чай. Себе и ей. Подвигает ей чашку.

— Новенькая — Катерина. Она как?
— Нормальная. Учится. Лена её за руку держит.
— Она училась куда-то?
— Хотела в Университет культуры. Не поступила. Хочет в следующем году.
— Сколько ей?
— Двадцать.
— Выборгская?
— Да.
— Маму зовут?

Марго смотрит на Виктора. Не понимает, зачем он спрашивает.

— Я не знаю. Не интересовалась.
— Ладно. Неважно.

Пьёт чай. Смотрит в свою чашку, не на Марго.

Он знает

— Маргарита.
— Да, Виктор Валерьевич.
— Я сегодня тебя пригласил не про клуб.

Пауза. Марго молчит.

— Олег мне не говорил. Но я — знаю.

Марго ставит чашку. Руки на колени. Не смотрит вниз — смотрит прямо на него.

— Что знаете?
— Что ты ждёшь. Три месяца, верно? Или четыре.

Марго молчит.

— Марго. Я не буду с тобой играть. Я тебя знаю два с половиной года. Ты не пьёшь шампанское на корпоративе, хотя раньше — бокала два держала. Ты тоньше стала в лице. Олег смотрит на тебя по-другому — я видел. На балконе, когда музыка играла. Он смотрел на тебя так, как он на маму смотрит. Я только раз видел его таким.

Молчат.

— Поздравляю, — говорит Виктор. Но без интонации поздравления.

«Ты — моя забота»

— Маргарита. Я хочу тебе сказать, что я не против.
— Спасибо.
— Но и хочу кое-что объяснить.

Пауза. Наливает ей ещё чая. Не пила, чашка полная. Доливает.

— Олег — мой младший брат. Он не глупый, он хороший. Но он — слаб. Он был в Афгане, и он вернулся из Афгана сломанный. Я ему помогал двенадцать лет. Я его держал. Без меня его бы съели. Ты понимаешь.
— Я понимаю.
— Ты рядом с ним. И ты, вот, беременна. Это означает, что Олег будет хотеть много. Он начнёт хотеть для тебя того, чего вы, возможно, не получите. Он начнёт думать, что может уйти с клуба. С Петербурга. Со мной. С нашей жизни.

Марго не отвечает.

— Маргарита. Я тебе сейчас говорю — очень спокойно, я на тебя не давлю, я тебя не пугаю, — я тебе говорю: Олег со мной. Я его не отпущу. И ты его не уведёшь. Если ты рожаешь — ребёнок будет при тебе, при Олеге, при клубе. Здесь. В Петербурге. В нашей жизни. И я — его дядя. Буду смотреть за ним, буду помогать. Он будет моим племянником. Как мой Данечка. Мой сын.

— А если мы хотим уехать?

Виктор смотрит на неё. Очень долго. Потом улыбается одним уголком:

— Не уезжайте, Маргарита. Здесь лучше для всех.

Стакан

Марго молчит. Смотрит на стол. На столе — чашка Виктора. Полная. Он за полтора часа не отпил ни глотка. Только нюхал, держал руками.

Встаёт.

— Я поняла вас, Виктор Валерьевич.
— Не спеши. Посиди ещё.
— Мне надо домой. Олег волнуется.
— Хорошо.

Идёт к двери в прихожую. Виктор встаёт, помогает с шубой. Подаёт её сзади — как в ресторане. Очень по-джентльменски.

— И, Маргарита.
— Да.
— Я тобой доволен.

Последнее слово — «доволен» — проскальзывает как ключ в замок. Марго закрывает глаза на секунду.

Выходит. Виктор закрывает за ней дверь.

Лифт вниз

Лифт. Спускается. В лифте одна.

Марго стоит, опираясь на стенку. Рука дрожит. Сильно — видно.

Дверь лифта открывается. Выходит. Мимо консьержки — «Час суда» закончился, теперь новости. Старуха не подняла глаза.

На улице — метёт. Марго достаёт сигарету. Руки дрожат — не может прикурить. Три раза чиркает зажигалкой. На четвёртый — прикуривает. Вдох. Дым.

Я поняла, Виктор. Я всё поняла. Ты всё сказал. Я всё услышала.

А теперь ты послушай меня.

Телефон звонит

Двенадцатое января. Васильевский остров. Шестая линия. Одиннадцать вечера. На улице двадцать градусов мороза, в квартире Людмилы топят от радиатора до потолка, окна запотели. Людмила в вязаном свитере и пижамных штанах на кухне, пьёт «Краснодарский» чай. В руке — книга Цветаевой, раскрытая на стихе «Сад». Не читает — держит, чтобы смотреть вниз.

Телефон в коридоре. Настенный. Старый, советский, с круглым диском. Звонит.

Раз. Два. Три.

Людмила не встаёт. Продолжает смотреть в книгу.

Четыре. Пять. Шесть.

Встаёт. Идёт в коридор. Снимает трубку.

— Алло.

Молчание. На том конце — дыхание. Тихое, но есть.

У телефона

Людмила не кладёт трубку. Стоит. Слушает.

Дыхание — женское. С небольшой отдышкой. Как после лестницы. Или после плача. Или после мороза.

Это Марго.

Это не Катя — у Кати коммуналка, там телефон один общий на весь коридор, снять не могут, в одиннадцать уже спят все. Это не Лена — у Лены муж дома, они ложатся в десять. Это Марго.

Людмила молчит. Марго молчит.

Секунды тянутся. Десять. Двадцать. Тридцать.

Людмила думает: Скажи. Ну скажи. Я слушаю. Я здесь. Скажи.

Я слушаю, Марго. Я слушаю.

Но сама — не говорит ни слова. Ни «алло», ни «Марго», ни «ты?».

Потому что если она скажет — Марго расплачется, и будет долгий, тяжёлый, настоящий разговор, и Людмила не готова сегодня. Сегодня у неё мигрень, позвоночник тянет, нога «даётся». Сегодня — не её день.

Не сейчас, Марго. Прости. Не сейчас.

Минута прошла. Людмила кладёт трубку.

Не звонит обратно

Сидит у телефона. На табуретке. В коридоре темно — свет не включала.

Телефон не звонит больше.

Людмила сидит ещё двадцать минут. Потом встаёт. Идёт в ванную. Моет лицо холодной водой. Смотрит в зеркало. Лицо — бледное. Глаза — красные, но не от слёз, от усталости.

Возвращается на кухню. Книга Цветаевой лежит раскрытая. Страница та же — «Сад». Людмила читает первую строчку:

«За этот ад, за этот бред, пошли мне сад на старость лет».

Читает про себя. Губы шевелятся. Не произносит вслух.

Закрывает книгу. Идёт в комнату. Ложится в постель. Не включает свет.

Думает: Завтра. Завтра позвоню.

Не позвонит. Марго через три дня сама зайдёт в клуб с чашкой кофе и скажет негромко: «Люсьен, я вчера не могла. Спасибо, что не звонила».

Людмила кивнёт. Ничего не скажет. Это её язык.

Очередь

Пятнадцатое января. Большая Конюшенная. Женская консультация при поликлинике №38. Зал ожидания — узкий, с зелёными стенами, с кафелем до плеча, с деревянными скамейками вдоль.

На скамейке — шесть женщин. Две беременные — крупные, поздние сроки, с большими сумками. Одна с маленькой девочкой, девочке лет пять, сидит, болтает ногами. Две — как Марго: одеты нормально, в верхней одежде, молчат, смотрят в пол.

Марго сидит у окна. В пальто — сером, длинном, драповом, не в шубе. В руке — карточка. В карточке — направление на прерывание по медицинским показаниям (Виктор договорился, что не будут задавать вопросов).

Звонит «мобилан» — маленький, чёрный Nokia. Это Олег. Марго достаёт из сумки. Смотрит на экран. Не берёт. Телефон звонит восемь раз, замолкает.

Женщина напротив:

— Хорошо, что вы пришли, у них часов от часа — не знаешь, успеешь ли.
— Угу.

Молчат.

Ждёт

В коридор выходит медсестра в белом халате. С планшетом.

— Королёва.

Марго встаёт. Поправляет пальто. Карточка в руке.

— Королёва, — повторяет медсестра. — Вы?
— Я.
— Вам в четвёртый кабинет. В конце коридора. Направо.
— Спасибо.

Марго идёт по коридору. На стенах — плакаты. «Профилактика рака шейки матки», «Планирование семьи», «Контрацепция: выбор». Зелёные стены, кафель.

В конце коридора — дверь с табличкой «Кабинет 4. Врач: Семёнова Н. П.». Марго кладёт руку на ручку.

Разворот

Стоит. Не открывает.

Считает до десяти. До двадцати.

На уровне глаз — плакат: «Ваш малыш — ваше счастье. Беременность. Первый триместр».

Младенец на плакате — розовый, круглый, с голубыми глазами. Улыбается.

Тимка.

Тимка бы сейчас — семи лет.

Тот, что внутри, — Тимкин брат. Сестра.

Олег плакал. В первый раз за четырнадцать лет.

Виктор говорит — не уезжайте. А может, и не надо уезжать. Может, здесь. Прямо здесь, в Питере, в нашей квартире, в моей жизни — родить.

Родить.

Убирает руку с ручки. Разворачивается. Идёт обратно по коридору.

Медсестра выходит из регистратуры:

— Королёва? Вы не пошли?
— Я передумала.
— Не обязательно сразу.
— Я передумала.

Идёт в гардероб. Сдаёт номерок. Берёт пальто.

Улыбается

В гардеробе — большое зеркало, во всю стену. Марго видит себя: тридцать лет, серое пальто, шапка-ушанка, под ушанкой волосы выбиваются, лицо усталое.

И вдруг — улыбается себе.

Впервые за две недели. Не в шутку, не клиенту, не Олегу в спальне — себе. В зеркале.

Улыбка — на весь рот, широкая, детская. Непривычная. Марго так не улыбается никогда.

Женщина в гардеробе:

— Ой какая вы хорошенькая, когда улыбаетесь. Что случилось-то?
— Ничего.
— Ну точно ничего. Так не улыбаются от ничего.

Марго надевает пальто. Идёт к выходу. В вестибюле достаёт мобильник. Набирает Олега.

— Олеж.
— Ты куда делась? Я звонил.
— Я была в консультации.
— И?
— Я не пошла. Я рожаю.

Пауза.

— Мара.
— Да.
— Я сейчас приеду. Где ты?
— Я на Конюшенной. Пойдём гулять. По каналу.
— Иду.

Кладёт трубку. Выходит на улицу. Снег идёт мелкий, сухой. Марго стоит у входа. Ждёт Олега. Улыбается сама себе.

Звонки

Восемнадцатое января. Утро. Клуб открывается в десять — подготовка к вечернему шоу. Лена в баре, считает стаканы после вчерашнего. Пальцы замёрзли — топят ещё не сильно, в Петербурге крещенские морозы.

Телефон в баре — внутренний. Лена звонит на пейджер Нике. Пейджер Ника купила в ноябре — не у всех был, а у Ники — был. Престижно. Лена отправляет сообщение: «Перезвони в клуб. Лена».

Ждёт час. Ника не звонит.

В полдень Лена отправляет ещё одно: «Ника, ты где. У тебя сегодня Савельев в восемь. Перезвони».

Ждёт. Не звонит.

В три часа Лена поднимает трубку:

— Коммутатор. Соедините с Лугой, квартира Устиновых.
— Номер?
— 812-145-76.

Соединяют. Длинные гудки. Подходит женщина.

— Слушаю.
— Здравствуйте, это из Петербурга, из клуба, я про Нику.
— Про кого?
— Вашу дочь Веронику.
— Вера у нас не живёт. Она в Петербурге.
— Я знаю. Я её ищу.
— Ой. А что случилось?
— Она на работу не пришла. Два дня.
— Вот господи. Я её два дня не слышу тоже. Я думала, она у вас там.
— Нет.
— Девушка, вы меня извините, я сейчас сяду. Я.

Идёт к Олегу

Лена кладёт трубку. Стоит за баром. Светит лампа под колпаком — жёлтый свет падает на стаканы.

Идёт в кабинет Олега. Стучит.

— Войди.
— Олег. Нику не могу найти. Два дня.
— Она в отпуске.
— Она в отпуске с четырнадцатого ноября. Это два месяца. Она заходила в декабре — на корпоратив, не работала. Вчера должна была выйти. Не вышла. На пейджер не отвечает. Я в Луге позвонила — мать говорит, два дня не слышит.

Олег кивает. Медленно.

— Сегодня её клиент?
— Савельев. В восемь. Я его уже послала к Алине — но он хочет Нику.
— Пусть идёт к Алине.

Разговор

Молчание. Олег смотрит в стол. На столе — бумаги, папка «Зарплата декабрь», пепельница с тремя окурками.

— Олег.
— Что.
— Её надо искать.
— Кто её будет искать.
— Милиция.
— Лена.

Лена замолкает.

— Лена, — говорит Олег. — Ника — взрослая. Никин отпуск — её личное дело. Её мать — мать взрослой дочери. Она будет решать, что делать. Если мать позвонит в милицию — пусть звонит. Мы — клуб. Мы не ищем девочек, которые пошли гулять.

— Олег. Она не пошла гулять.
— Откуда ты знаешь.
— Она вчера должна была. У неё клиент на три сотни. Она бы пришла.

Олег смотрит на Лену.

— Лена. Иди работай. Если мать Ники будет звонить — ко мне. Если Савельев недоволен — пусть пишет телегу. Всё.

Лена стоит. Не уходит.

— Олег.
— Я сказал — всё.

Лена выходит.

Шкафчик

Идёт в гримёрку. В гримёрке — Алина пудрится, Лера примеряет новые чулки. Свет приглушённый, пахнет пудрой.

Лена подходит к шкафчикам в дальнем углу. Шкафчик Ники — третий слева. На дверце — приклеенная наклейка «Богиня» — это Ника наклеила в прошлом году. Закрыто на висячий замок.

Лена открывать не стала. Постояла. Потом достала из кармана пейджер Ники (Лена хранила запасной в баре — Ника оставила, забыла забрать в декабре). Уронила на пол. Подняла. Положила в карман.

Сзади Алина:

— Лен, что с Никой-то?
— Не знаю, Лин.
— Говорят, Петя Рыжий её в декабре забрал куда-то.
— Кто говорит?
— Да все говорят. Лерка вот видела.
— Видела.

Поворачивается к Лере:

— Лер. Что ты видела.

Лера снимает чулок, говорит, не оборачиваясь:

— Пятого декабря. Нику в «Мерседесе» чёрном, с Петей. Ехали на Гороховую. Я на трамвае была, стояла. Видела Нику. Она не плакала. Смеялась. Сидела сзади с Петей.

— Лер, это давно. Это ещё в декабре.
— Ну, я видела.

Лена выходит в коридор. Идёт в бар. В бар звонят.

— Клуб «Ноктюрн». Слушаю.
— Здравствуйте. Это мама Ники. Зоя Степановна.
— Да.
— Я в милицию позвонила.
— Правильно.
— Они сказали — приезжать в Петербург. Я приеду завтра.
— Приезжайте.
— Вы мне поможете, девушка?
— Я постараюсь.

Лена кладёт трубку. За окном бара — вечер. На Литейном начинают гореть фонари.

В гримёрке — шкафчик Ники с наклейкой «Богиня». Закрытый. Никто больше не подходит.

Серия частичной тишины.

Список

Февраль, двадцать третье. Поздний вечер. Кухня на Петроградской. Десять часов. На улице воскресный дождь со снегом, ветер гонит по стёклам длинные мокрые полосы. Радиатор под окном горячий — трогать нельзя.

Марго сидит у стола, в халате, волосы мокрые — после душа. Перед ней на клеёнке — сложенный лист формата А4. На нём — рукописный список: «кроватка — 450 000», «пелёнки 20 шт — 80 000», «коляска импортная — 1 100 000», «ванночка с горкой — 180 000», «комбинезон лето — 90 000», «памперсы Pampers пачка — 95 000». В рублях, в феврале 96-го, до деноминации. Список Марго составила днём в «Детском мире» на Невском — стоя у стеклянной витрины, читая ценники и переписывая в записную книжку, потом переписав дома на отдельный лист.

Олег у плиты. В халате с правой манжетой (левый рукав заметно длиннее — левая рука в гипсе, белый, с зелёной марлей, сохнет). Олег разбил ладонь на днях — не сильно, поскользнулся на ступеньке, растяжение запястья, гипс в поликлинике поставили на неделю. Сегодня неделе конец.

Разбивает два яйца — в одну сковородку. Бросает соль. Рукой. Здоровой, правой.

Марго смотрит на список. Не поднимает глаз.

Читает

Олег подходит к столу. Кладёт сковородку на подставку. Идёт обратно за тарелками. Возвращается. Берёт лист с цифрами. Смотрит.

Марго не говорит. Ждёт.

Олег читает. Губы шевелятся — считает. Потом — не шевелятся. Просто смотрит.

Кладёт лист обратно. На то же место. Садится. Накладывает яичницу — себе и Марго.

— Ешь. Остынет.

Молчат. Марго протягивает руку. Берёт лист. Складывает пополам. Потом ещё пополам. Кладёт в карман халата.

Едят.

«Тимка»

Едят минут десять. В радиаторе потрескивает. На столе — соль, перец, лук, хлеб. Олег ест левой не может — режет правой, подносит правой же. Не умеет левой.

Марго жуёт и думает. Тима. Тимка. Тимочка, мой маленький. Тебе было бы сейчас семь. Ты бы спал в соседней комнате. У тебя была бы на комоде машинка пластмассовая, ты бы просил нас её на стол положить, и ты бы просил чаю с сахаром и ложку варенья вишнёвого — как у бабки.

Тимка.

— Тимка.

Сказала вслух. Шёпотом. Но Олег услышал. Его правая рука с вилкой замерла на полпути ко рту.

— Кто?

Марго моргнула. Опомнилась.

— Никто. Извини.

Олег посмотрел на неё. Долго. Потом опустил вилку. Продолжил есть.

Не переспрашивал. Не давил. Не уточнял.

Марго всхлипнула — один раз, коротко, как будто в ней что-то икнуло. Отвернулась к окну.

Олег протянул здоровую руку через стол. Положил на её руку. Не сжал. Просто положил. И сидел так до конца ужина.

Молчание

В одиннадцать легли спать. Не разговаривали. Марго лежала на боку, лицом к стене. Олег рядом, на спине, смотрел в потолок.

Тимка, — думает Марго. — Прости, что я сказала твоё имя вслух первому, и первым оказался Олег. Я хотела бы, чтобы первым был ты. Чтобы я сказала тебе: ты Тимка, мой маленький, ты наш, ты возвращаешься. Я тебе скажу. Когда мы уедем. Когда будет можно.

Не уснула до четырёх.

Приехала

Двадцать восьмое февраля. Пятница. Олег уехал в Москву — Виктор позвал «поговорить про бизнес», Олег поехал, потому что нельзя не поехать. На два дня.

Марго позвонила Людмиле в четверг вечером:

— Люсьен, ты завтра работаешь?
— Нет.
— Заезжай. Я дома одна. Олег в Москве.
— Во сколько?
— Когда захочешь.

Людмила приехала в семь. С тортиком. «Полёт» в картонной коробке с пчёлкой, купила у метро. Вышла из лифта, позвонила.

Марго открыла. В толстовке, джинсах, без макияжа. Живот уже заметный — четвёртый месяц. Под толстовкой не прячется.

Людмила посмотрела. Вошла.

— Раздевайся. Чаю?
— Чаю.

Чай

Кухня. На столе — торт «Полёт», варенье клубничное (мать Олега прислала из Калининграда), два чайника — заварочный и со свистком, чашки. Пар.

Говорят про погоду. Февраль в Петербурге, снег сошёл, слякоть, завтра опять заморозит.

Говорят про Лену. Лена с Катей помирилась, но не до конца — Катя сама просит не мириться окончательно, потому что «так спокойнее». Лена соглашается, потому что у Лены на Катю рукой махнули.

Говорят про Карася. Карась пропал на две недели. Лена мрачно: «Сейчас придёт с водкой в пакете и ещё одним конвертом». Катя: «Если придёт — я откажу». Марго: «Откажешь Карасю — у нас минус восемьсот в месяц». Катя: «Я откажу».

Говорят про Нику. Мать Ники приехала в феврале. Написала заявление. Ни шерсти, ни следа. Милиция говорит — «работаем». Людмила пьёт чай, не комментирует. Марго говорит: «Я думаю, тамбовские. А Виктор знает, но не скажет». Людмила кивает еле заметно.

«Ты когда-нибудь…»

Полчаса говорят о постороннем. Потом — пауза.

Марго:

— Люсь.
— Да.
— Ты когда-нибудь…

Обрыв.

Людмила поднимает глаза. Смотрит.

— Что?

Марго смотрит в чашку. Потом на свой живот — невольно, ладонь на него положила. Потом — опять на Людмилу.

— Ничего. Не знаю, как спросить. Не сейчас.

Людмила не давит. Людмила никогда не давит.

— Хорошо. Не сейчас.

Ставит чашку. Смотрит на Марго. На её живот. Марго замечает. Не убирает руку. Обе молчат.

В коридоре — часы. Тикают. Квартира звучит как любая старая сталинская квартира — трубы, радиатор, за стеной у соседей кто-то смотрит телевизор.

Марго вытирает глаза рукавом толстовки — без слёз, просто потому что зачесалось.

— Оставайся, Люсь. Олега нет. Постелю тебе в зале.
— Останусь.

Диван

Постелили на диване в зале — Марго достала из шкафа постельное, с васильками, новое, Олег купил в прошлом году. Людмила села на край. Марго принесла плед.

— Спокойной ночи, Люсь.
— Спокойной.

Марго ушла в спальню. Закрыла дверь.

Людмила лежит. Плед, простыня, наволочка пахнут порошком. В комнате темно, только полоска света из-под двери спальни — Марго оставила лампу на тумбочке.

Она хотела спросить, — думает Людмила. — И не спросила.

Она хотела спросить — был ли у меня ребёнок. Нет. Я же в 79-м не доносила. Не ребёнок — была беременность. Ей бы не это я бы рассказала.

Она хотела спросить что-то другое. Про Иру, может. Или про Виктора. Или про то, бывает ли так, что идёшь не туда, куда хотела, а потом поздно.

Что бы она ни хотела спросить — я бы ей не ответила. Сегодня. Завтра — может быть. Скоро — да. Но не сейчас.

Полоска света под дверью погасла через полчаса. Людмила лежит ещё. Потом тоже засыпает. Ей снится цирк, трапеция, белая сетка, Алексей улыбается. Только не из тех лет, когда он умер, — из тех, когда ему было двадцать три, и он ещё ничего не знал.

Рязанцев входит

Пятое марта. Клуб открывается в двенадцать. Рязанцев — в половину двенадцатого. В сером пальто, с планшетом, с папкой. На ресепшене охрана — Андрей собственной персоной, дежурит.

— Игорь Викторович.
— Андрей Викторович.

Тёзки по отчеству, оба с улыбкой одной — «ну, и тебе здравствуй».

— Я по заявлению о пропаже. Никитиной Вероники Александровны.
— Проходите. Олега Валерьевича позову.
— Не надо его тревожить. Я по существу — у кого была ближе всего. Официантка — Лена?
— Строгалева.
— Её пригласите. И, если можно, тех девушек, кто с Никой дружил.

Андрей звонит в гримёрку. Идёт сам провожать — по коридору, на второй этаж, в кабинет Олега (Олег здесь ещё не приехал, приедет в два). Кабинет открыт, секретарша — пожилая Зинаида Петровна — впускает.

Папка, бумаги

Рязанцев садится за стол Олега. Выкладывает папку. На папке — штамп: «УВД Центрального р-на. Дело № 1-96-042. Никитина В. А.». Тоньше, чем хотелось бы.

Из папки вынимает ещё несколько листов — протоколы допросов, которые уже провёл. Кладёт на стол. Сверху оказалась ещё одна бумага — не из этой папки, из соседней. Старый лист, пожелтевший по краям. На нём заголовок: «Свидетель по делу № 2-85-331 (архив). Жданова Ирина Николаевна, г. р. 1963». И ниже — список свидетелей. Напечатано на машинке.

Рязанцев это не видит — лист оказался сверху случайно, он у него был про другое, принёс «на обратную дорогу», хотел наставнику показать. Сейчас накрывает его протоколами.

Сверху фото: Ника в чёрном платье — с её пропуска клуба. Смотрит в объектив. Смеётся.

Люся в коридоре

Лена стучит в дверь.

— Игорь Викторович, Лена.
— Заходите.

Лена входит. За ней — в коридоре — идёт Людмила. Людмила просто прошла мимо — в гримёрку, со стороны бара. В коридоре у двери кабинета стоит Андрей, говорит с Зинаидой Петровной о бумагах.

Людмила замедляет шаг. В приоткрытую дверь видит — сбоку, краем глаза — стол Олега. На столе — бумаги. На верху — протокол с фотографией Ники. Но сбоку, из-под протокола, торчит уголок другого листа. На углу — два слова жирным, напечатанные на машинке: «Жданова Ирина».

Людмила останавливается.

Доля секунды. Две. Три.

Идёт дальше. Заходит в гримёрку. Закрывает дверь. Садится у крайнего зеркала. Не двигается.

Лера:

— Люсь, ты бледная.
— Мигрень.

Открывает ящик. Достаёт «Солпадеин». Выпивает всухую, без воды.

Жданова Ирина. У следователя. В клубе. На столе у Олега.

Это не сегодня началось. Это началось уже — не знаю когда. Может, с лета. Может, раньше.

Он сюда по Нике пришёл. А папку с Иркой принёс — зачем?

Он не по Нике пришёл. Он по мне.

Сидит не двигаясь пятнадцать минут. Потом идёт в бар. Берёт минералку. Возвращается в гримёрку. Сидит до вечера.

Вечером звонит Марго из клубного телефона.

— Мара. Можно я к тебе заеду после смены?
— Заезжай, Люсь.

Марго потом положит трубку и скажет Олегу: «Людмила сегодня приедет. Ночевать».

Олег: «Пусть».

Олег и Марго ушли

Четверг, десятое марта. В клубе — Рязанцев повторно. Лена подписала протокол. Алина дала показания про Петю Рыжего и чёрный «Мерседес». Лера — про декабрь на Гороховой. Рязанцев слушал. Писал.

В три часа пришёл Олег — обычно приходит в два, в этот раз опоздал. Сидел с Рязанцевым полчаса. Сказал формальное: «Я не в курсе её личной жизни. Она уволилась по собственному в ноябре. После ноября её учёт в клубе не ведём». Рязанцев кивнул. Записал.

В четыре позвали Марго. Марго говорила пятнадцать минут. Ровно столько, сколько надо, и не больше. Про Петю Рыжего — да, видела его в клубе. Ходит иногда. Про декабрь — про корпоратив не помнит, был Виктор Валерьевич, был Петя, было много людей. Про отношения Ники с кем-то — не знает.

Олег и Марго вышли. Рязанцев остался в кабинете один.

Рязанцев один

Смотрит на свои бумаги. Перебирает. Думает. Пора, наверное, закрываться на сегодня. Наставник-пенсионер Пётр Сергеевич просил зайти на неделе — старик что-то вспомнил по старому делу, хотел показать.

Зинаида Петровна в приёмной:

— Игорь Викторович, Людмила Степановна там. Говорит, если можно — к вам.
— Пусть заходит.

Зинаида кивнула, открыла дверь:

— Проходите, Людмила Степановна.

Заходит Люся

Заходит. В свитере, в джинсах (на работу только к шести, пришла раньше). Лицо — ровное. Садится на стул напротив стола. Не скрещивает ноги. Кладёт руки на колени.

— Людмила Степановна. Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Я по Нике Никитиной. Вы её знали?
— Да. Работала вместе. Она моложе меня на двадцать лет.
— Когда последний раз видели?
— В декабре, на корпоративе. Она была. Больше — не видела.

Рязанцев записывает. Дальше — обычные вопросы. Как дружила, с кем, когда уехала. Люся отвечает коротко. Протокол заполняется быстро.

Подписывает. Рязанцев — благодарит.

— Спасибо, Людмила Степановна.
— Пожалуйста.

Вопросы

Люся встаёт. Готова уйти. Рязанцев смотрит на неё. Колеблется.

— Людмила Степановна. Ещё один вопрос. Не по сегодняшнему делу. Просто личный.

Люся садится обратно.

— Вы в восемьдесят четвёртом были в Ярославле?

Молчание. Люся не отвечает сразу. Считает про себя.

— Да, — говорит. — Была.
— Цирк «Юбилейный», верно?
— Верно.
— Воздушная гимнастка?
— Да.
— Ваш муж — Алексей Анатольевич Тарасов?
— Да.
— Погиб на гастролях в Ярославле в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году.

Это не вопрос. Констатация.

— Да.

Имя Иры

Рязанцев смотрит на бумагу. У него на столе — именно тот, пожелтевший лист. Он его достал, пока она шла.

— А Жданову Ирину Николаевну вы знали?

Люся не отвечает. Смотрит в точку за его плечом. На стене — карта города, четыре отдела, булавки в разные районы.

— Людмила Степановна?
— Знала.
— Откуда?
— Работала вместе. В Москве. В восемьдесят пятом.
— В клубе «Гранд»?
— Да.
— Она погибла в ноябре восемьдесят пятого?
— Да.
— Самоубийство?
— Официально — да.

Пауза.

— Людмила Степановна. Я сейчас не обязан вас допрашивать по делу Ждановой. Дело закрыто. Я просто… спрашиваю. Вы что-то помните, что могло бы быть важным?

Люся встаёт. Медленно. Не берёт сумку — сумка на соседнем стуле.

— Людмила Степановна.
— Игорь Викторович.
— Да.
— Это дело закрыто?
— Закрыто.
— Если я захочу что-то сказать — что будет?
— Срока давности для убийства нет. Но я не говорю про убийство. Я спрашиваю.

Пауза.

— Я подумаю.

Тихая дверь

Берёт сумку. Подходит к двери. Кладёт руку на ручку.

Поворачивается.

— Игорь Викторович.
— Да.
— Жена у вас беременна?
— Да. Четвёртый месяц.
— Девочка?
— УЗИ не делали. Говорят, рано.
— Сделайте. Вы скоро будете знать.
— Спасибо.

Открывает дверь. Выходит. Закрывает тихо — не хлопая. Тихо, как в её пластике — плавно, бесшумно.

Рязанцев сидит. Смотрит в дверь. Думает:

Она не вскрикнула. Не запнулась. Не попросила воды. Спросила про жену. Знает, что говорит.

Она придёт ко мне сама. Через месяц. Через два. Но придёт.

Берёт лист. Складывает. Кладёт в папку «Жданова Ирина». Убирает папку в нижний ящик стола. Закрывает на ключ.

Ключ прячет в ящик стола Зинаиды Петровны, под стопку карандашей.

Лена объявляет

Семнадцатое марта. Воскресенье. В клубе — тихо, воскресенье не сильный день, но публика есть. Катя в гримёрке, пришла в шесть. Снимает с вешалки халат, переодевается. Тамара ставит ей тональный крем.

Влетает Лена:

— Катюш, тебя пришли.
— Кто?
— Старый знакомый. С цветами.

Катя смотрит в зеркало. На её лице — Тамарин крем тонким слоем. Ресницы ещё не накрашены.

— Я в халате.
— Так — сходи в халате. Он не в зал. Он на чёрном. Ждёт тебя.

Коридор

Идёт через служебный коридор. Идёт — в чёрной шёлковой халате с китайским драконом (Лена купила в «Гостином»). На ногах — тапочки. Волосы — не причёсаны, пучком.

В конце коридора — чёрный ход. Металлическая дверь. У двери, на кафельной тумбе, — три гвоздики. Красные. С обрывками газетной бумаги вокруг стеблей.

Рядом стоит Виталий. Без пуховика — он его снял, держит на руке. В свитере, в джинсах. Свежевыбритый, седые виски. Глаза красные — видно, что устал.

— Катя.
— Виталий.
— Я не знал твой график.
— Я сейчас на смене.
— Я не останусь. Я только это.

Кивает на гвоздики.

Гвоздики

Катя смотрит на гвоздики. На красные гвоздики. На три штуки — три.

Внутри — всё застывает.

Гвоздики. Три. Красные.

Так давали в школе, на похоронах. Так клали. Так мы клали Косте Ветрову в третьем классе, когда он умер от лейкемии. Я клала. Я была в первом ряду. Три гвоздики — мы вдвоём с Лариской.

Соня…

Нет, Сонька жива. Я не знаю, жива она или нет, но я думаю, жива. Я бы узнала. Я бы почувствовала.

Но гвоздики. Три красные гвоздики.

Виталий видит. Виталий чувствителен — он всю зиму смотрел на её лицо, пока пил минералку у стойки. Он знает Катино лицо по всем его состояниям.

— Извини. Катя. Я не понял. Не те цветы?
— Нет.
— Я куплю другие. Ты какие любишь?
— Не надо. Не сейчас.
— Хорошо.

Кладёт букет на тумбу. Наклоняется, поднимает сумку с пола (пакет с чем-то). Тоже кладёт. В пакете — банка мёда и свёрток, в свёртке что-то завёрнутое в газету.

— Это мёд. И пирог. Мать напекла. Для тебя.

Катя молчит.

Уход

— Хорошо. Я тогда пойду. Извини.

Виталий надевает пуховик. Застёгивается. Оборачивается на неё — в последний раз.

— Катя. Я на две недели уеду в командировку. По работе. В Мурманск. Вернусь — зайду, если можно. Я не с цветами. Просто — если можно.
— Хорошо. Можно.

Он кивает. Открывает дверь на чёрный ход. За дверью — февральский вечер, снег мокрый, синие сумерки. Выходит. Дверь закрывается.

Катя стоит. Перед ней — гвоздики и пакет с мёдом и пирогом.

Ника в декабре пропала. Марго в феврале беременна. Люся каждый день стала тише — Катя это заметила. Виктор — тень, которой все боятся. А Виталий пришёл с тремя гвоздиками.

Катя поднимает букет. Несёт к мусорному баку в углу коридора. Бросает. Красные лепестки падают на бумажные салфетки из бара.

Пакет — берёт с собой. Идёт в гримёрку. Ставит пакет под стол.

Тамара:

— Катюш, ну где ты. Сейчас смена.
— Сейчас.

Садится перед зеркалом. Смотрит в своё отражение. Без макияжа — бледная, уставшая. Двадцать лет и четыре месяца. Февраль 96-го. Коммуналка на Лиговском. Клуб «Ноктюрн». Три гвоздики в мусорном баке.

Надо уходить, — думает Катя. — Не знаю когда. Но надо.

Утро

Четвёртое апреля. Среда. УВД Центрального района. Кабинет Рязанцева. Узкая комната, два стола, карта на стене, шкаф с папками «Дело № 1-96», «Дело № 1-96-042 Никитина В. А.», «Архив». На окне — решётка, в решётке — голуби. Приоткрыто.

Рязанцев один. Смотрит в окно. На столе — кофе в гранёном стакане. Принесла Зинаида час назад. Стакан тёплый, но не горячий. Молочная плёнка сверху. Рязанцев на него смотрит, не пьёт.

Я сегодня должен закрывать дело Никитиной. Трупа нет, свидетелей нет, тамбовские улыбаются и качают головой. Щукин закроет за «пропавшей без вести». Всё.

И всё — будет не всё.

В ящике стола — папка Ждановой, на ключе. Ключ — у Зинаиды под карандашами. Папка лежит уже месяц.

Жена

Звонит телефон. Городской.

— Рязанцев слушает.
— Игорь, это я.
— Алёна.
— Ты матери позвонишь?
— Позвоню.
— Когда?
— Сегодня вечером.
— Я ей сказала, что у нас в субботу получится приехать. Она готовится. Пирог какой-то собирается печь.
— Хорошо.
— Игорь.
— Я.
— Ты нормально?
— Нормально.
— Голос у тебя не нормальный.
— Дело заканчиваю. Трудное.
— Закончишь — и поедем в субботу, и всё.
— Да.

Пауза.

— Игорь.
— Что, Алёнь.
— Мы уже слышим его. Сердцебиение. Врач на УЗИ показала. Ты приезжай в следующий раз, посмотришь.
— Приеду.
— Имя уже?
— Серёжа, ты сказала.
— А если девочка?
— Аня.
— Хорошо. Пусть Аня. Или Серёжа.

Молчат. Он слышит её дыхание. Она — его.

— Пока, Игорь.
— Пока.

Кладёт трубку.

Наставник

Достаёт записную книжку. Перелистывает. Набирает другой номер.

— Пётр Сергеевич?
— Я.
— Это Рязанцев.
— Игорь. Слышу, слышу. Ты где пропал?
— Работал. Пётр Сергеевич, у меня к вам вопрос. Не по телефону. Я приду.
— Приходи. Я дома. Всю неделю.
— Завтра смогу?
— Смогу-смогу. Приходи после обеда. Чаю заварю. С баранками.
— Спасибо, Пётр Сергеевич.
— Игорь.
— Да.
— Это по делу которое?
— По одному старому. Восемьдесят пятый год. Москва.
— Ох.

Пауза долгая.

— Приходи. Поговорим.

Кладут трубку. Одновременно.

Рязанцев смотрит на кофе. Так и не пил. Молочная плёнка на поверхности завернулась. Холодный.

Выливает в раковину за шкафом. Стакан моет. Ставит на сушилку.

Надевает пиджак. Выходит.

В коридоре — Щукин:

— Игорь, закрыл Никитину?
— Сегодня напишу. Пропавшая без вести.
— Правильно. У нас висяков хватает. Бывай.

Рязанцев кивает. Идёт по коридору. На лестнице думает: Папка у меня. Я её открою. И даже если Людмила Степановна не придёт — я открою.

После смены

Двенадцатое апреля. Утро после смены. Клуб «Ноктюрн» закрылся в половине седьмого. Людмила вышла в семь — одна из последних, в пальто, с сумкой. У выхода — ни одной машины, только два пустых такси на той стороне Литейного, шофёры спят за рулями.

— На Васильевский поедете?
— Васька — дорого будет. Сколько?
— Сколько скажете.
— Шестьдесят.
— Да.

Садится на заднее. Закрывает глаза. Такси трогается.

На Васильевский. Домой.

Нет.

Открывает глаза. Говорит:

— Разворот. Мы не на Ваську.
— А куда?
— На Рубинштейна.
— Какой дом?
— Пятнадцать-семнадцать. Толстовский дом.
— А. Понял. Это даже ближе.
— Сколько?
— Сорок.
— Хорошо.

Разворот. Такси идёт обратно — по Литейному, через мост на Фонтанку, на Невский, с Невского — поворот на Рубинштейна.

Такси едет

Семь часов двадцать минут. Петербург просыпается. Дворники метут снег (последний — апрель, Питер, ещё снег местами). На Невском — редкие прохожие. Машин немного. Светофоры горят.

Людмила смотрит в окно.

Я десять лет не была у него дома. Ни разу. В Москве — была. В его офисе в Москве на Тверской — была. В ресторанах с ним — была. У него дома — ни разу.

Сегодня буду.

В сумке — её обычные вещи. Паспорт, мобильник (купила в марте — Motorola), кошелёк. И старая жестяная коробка из-под монпансье. В коробке — фотография. Цирк, 1983, Ленинград, премьера после гастролей. Людмила в серебристом трико, на страховке, за ней — Алексей, смеётся, держит лонжу. Фотография пятнадцать на десять, чёрно-белая. В правом нижнем углу — карандашом: «Люся и Лёша. Цирк на Фонтанке. Октябрь 83».

Алексей тогда говорил Виктору: «Витя, Люся моя, если со мной что — ты её вытащишь?» Виктор говорил: «Вытащу, Лёшка, не проси». Это было на банкете после премьеры, в ресторане «Нева». Людмила слышала. Помнит.

Алексей через четырнадцать месяцев разбился. Виктор через семь месяцев после этого привёз Людмилу в Москву. В клуб.

Обещание исполнил — по-своему.

Фотография

Достаёт коробку из сумки. Открывает. Смотрит на фотографию.

Лёш. Я сегодня с ним разговариваю. Прости. Без тебя. Потому что без тебя он меня в это затянул, и без тебя я отсюда должна выползти.

Или без тебя — никуда.

Закрывает коробку. Убирает обратно.

Такси въезжает на Рубинштейна.

Подъезд

— Приехали, женщина. Пятнадцать-семнадцать.
— Спасибо.

Платит. Выходит. Стоит у арки. Утренний свет — серый, холодный. Над аркой — звезда (архитектурный элемент). Во двор.

Идёт через двор. Четвёртая парадная. Звонок. Домофон — старый, с кнопочной панелью. Восемнадцать, решётка. Нажимает. Гудит.

Никто не отвечает. Звонит ещё раз.

— Кто?

Голос Виктора. В домофоне — хриплый, утренний.

— Это Людмила.
— Людочка. Ты в это время?
— Я могу уйти.
— Зайди.

Пищит. Дверь открывается.

«Виктор, открывай»

Заходит в подъезд. Пахнет жжёным тестом — у кого-то на втором этаже, наверное, подгорело. Лифт скрипучий, деревянный, с железной решёткой.

Поднимается. Четвёртый.

Виктор открывает сам. В халате — длинном, синем шёлковом. Лицо — не выспавшееся. Без парфюма. От него пахнет сигаретами и зубной пастой.

— Людочка.
— Витя.

Впервые за десять лет — «Витя». Не «Виктор Валерьевич».

Виктор посмотрел. Чуть кивнул.

— Проходи.

Людмила входит. Снимает пальто. Ставит сумку на полочку.

Виктор закрывает дверь. Щёлкает замком. Два оборота.

— Чай сделать?
— Сделай.

Прихожая, пальто

Виктор — в кухне. Слышно — вода зашумела в чайнике. Холодильник открыл, закрыл. Звякнули чашки. Людмила в гостиной, садится на низкий диван. Тот же, на котором сидела Марго в январе.

На столе — ничего. Виктор вчера вечером убрался — у него уборка по средам, утром в четверг приходит уборщица, делает серьёзно. Сегодня четверг. Уборщица должна быть к десяти. До десяти у Виктора время.

Виктор входит. В руках — поднос. На подносе — две чашки. Белый фарфор. Одна — совсем новая. Вторая — с трещиной по всей окружности, тонкой, едва заметной волоской, идущей от края до дна. Эту — Виктор ставит перед Людмилой.

— Извини, другая не домыта.
— Неважно.

Виктор садится напротив. В кресло. Как с Марго.

Гостиная, чай

Наливает. Молоко. Сахар. Не спрашивает — знает, как Людмила пьёт (с 85-го года). Без молока, без сахара, с долькой лимона. Подаёт лимон отдельно — в блюдечке.

Людмила берёт чашку. Обеими руками — так она всегда её держала, когда ногу после падения только собрали, дрожала рука.

Чашка с трещиной.

Людмила смотрит на трещину. Трещина идёт снизу вверх, от дна к краю. Тонкая. Вода в чашке не протекает — значит, внешний слой только. Внутри фарфор цел.

Как у меня самой, — думает Людмила. — Снаружи трещина. Внутри — не пролилось ещё. Пока не пролилось.

«Десять лет, Людочка»

Виктор размешивает свой чай. Ложкой. Тихий звук — фарфор с фарфором. Ставит ложку на блюдце.

— Десять лет, Людочка.
— Десять лет.

Пауза.

— Ты не постарела, — говорит он.
— Я постарела.
— Не так, как я.
— Ты не постарел.

Виктор улыбается одним уголком. Не поворачивает лицо.

Молчат. Минуту. Полторы.

«Я хотела один раз с тобой проговорить»

Людмила ставит чашку. На блюдце. Трещина смотрит на неё — как шрам.

— Витя.
— Я.
— Я хотела один раз с тобой проговорить.
— Зачем?
— Хочу убедиться, что мы поняли одинаково.

Виктор смотрит на неё. Светлые глаза — как всегда, почти прозрачные.

— Что именно — одинаково?
— Ноябрь восемьдесят пятого. Ира.

Виктор не вздрагивает. Не меняется в лице. Делает глоток чая. Ставит.

— Ира была больной, Люда. Ты её знала. Она пила таблетки. Она сама взяла флакон. Я этого не делал.
— Да. Ты этого не делал.
— Я этому не помогал.
— Ты сказал Горбунову.
— Да. Я сказал Горбунову. Горбунов поехал к ней — поговорить. Что они делали — я не знаю.
— Ты знаешь.
— Люда.
— Ты знаешь, Витя. Ты. Знаешь.

«Маргариту оставь в покое»

Виктор вздыхает. Один раз, коротко. Потом — спокойно:

— Знаю или не знаю — Люда, это — одиннадцать лет назад. Это — прошло. Это — не трогать.
— Я и не трогала.
— И дальше не трогай.
— Витя.
— Я.
— Я не трогаю ради тебя. Я молчу ради тебя. Уже десять лет.
— Я ценю.
— Теперь я хочу, чтобы ты сделал для меня одно.

Виктор слушает. Ставит чашку. Кладёт руки на колени.

— Маргариту оставь в покое.

Пауза.

— В каком смысле?
— В прямом. Они с Олегом будут растить ребёнка. Где они будут это делать — их дело. Не твоё.
— Людочка. Это мой брат. Его ребёнок — мой племянник.
— Не суй в них руки. Не присылай тамбовских. Не держи в клубе.
— Я разве держал?
— Витя.

Молчат.

«Ты тоже — больная»

Виктор встаёт. Подходит к окну. Смотрит во двор. Людмила не смотрит на него — смотрит в чашку с трещиной.

Виктор говорит, не оборачиваясь:

— Люда. Ты сама сюда пришла. Ты сама в клубе десять лет работаешь. Ты сама девочек отбираешь. Ты сама в октябре сказала Ире: «Своих не сдают». Ты меня не лучше. Ты тоже — в этом.

— Я знаю.
— Ты тоже — больная, Людочка. Больная виной. Я — не виной. Я — делом. А ты — виной. И этой виной ты теперь хочешь меня подвинуть. Ничего не выйдет.

Людмила встаёт. Идёт в прихожую. Надевает пальто.

Виктор в гостиной стоит у окна. Не оборачивается.

Людмила с пальто в руках. Стоит у двери.

— Витя.

Оборачивается.

— Маргариту. Оставь. В покое.

Открывает дверь. Виктор:

— Знаешь — молчи.

Людмила — через плечо:

— Знаю.

Дверь закрылась

Закрывает дверь. На лестничной клетке — пусто. Лифт на втором.

Не ждёт. Идёт пешком. По ступенькам. Нога даётся — как всегда на лестнице, — но сегодня она не замечает.

Четвёртый — третий — второй — первый — выход.

Во дворе — снег мокрый. Тает.

Я пошла. Я сделала. Я сказала. Теперь — мне молчать осталось. До чего — не знаю. Но дело сделано.

Достаёт мобильник. Набирает Марго.

— Мара.
— Люсь.
— Я вышла от Виктора.
— От кого?
— От Виктора. Я была у него утром. Я ему сказала — тебя не трогать.
— Люсь.
— Я потом тебе расскажу. Сейчас не могу.
— Люся, приезжай ко мне.
— Нет. Я домой. Я не могу говорить. Я позже, Марго. Потерпи.

Кладёт трубку. Идёт к Невскому.

Кабинет

Четыре часа дня того же дня. Клуб «Ноктюрн». Виктор в кабинете Олега — Олег вышел обедать, Виктор сел за его стол. В клубе — два человека: Андрей на охране у главного входа и Виктор в кабинете. Официантки придут к шести, девочки — к семи.

У Виктора — мобильник. Звонит в Москву.

— Людочка, слушаю.

На другом конце — Людмила. Людмила сейчас уже дома, на Васильевском, в ванной. Виктор набрал её номер два раза — не взяла. Сам себе говорит в трубку — как будто для кого-то, кто услышит.

— Людочка, как договаривались. Спасибо.

Кладёт трубку. Сидит.

Зал

Олег возвращается с обеда. Зашёл в клуб через чёрный ход — срезал путь через двор. Идёт по служебному коридору. Слышит — в кабинете, из-за закрытой двери, — голос Виктора. Последнее слово — «Спасибо».

Олег останавливается. Слушает. Тишина.

Заходит в кабинет. Виктор за его столом, у него под рукой — открытый ежедневник Олега. Виктор встаёт, обходит стол.

— Олеж.
— Витя. Ты откуда?
— Зашёл посмотреть. Кассу сейчас проверяешь?
— Я хотел.
— Проверь. Я рядом посижу, я подожду.

Олег открывает сейф. Считает деньги. Виктор сидит на стуле у окна. Закурил.

— Ты с кем разговаривал?
— С Людочкой.
— С какой?
— Старая знакомая. Из Москвы. По работе.
— А. Понял.

Олег считает. Не понял. Решил — какая-то женщина из Москвы, из клуба «Гранд», про который брат иногда вспоминает.

Контраст

Виктор сидит. Курит.

Он не знает, — думает Виктор. — Он не знает, что Людочка — это Людмила Степановна, наша Люся. Он не связывает. Для него Люся — «в клубе, пример для девочек, молчаливая». Для меня Люся — Москва, Ярославль, Ира. Он — не знает.

И пусть не знает.

В кассе не хватает. Олег пересчитывает ещё раз. Не хватает двадцати долларов.

— Витя.
— Я.
— У меня двадцатки нет.
— Я беру.
— Ты беришь?
— Заеду в субботу, верну.
— Хорошо.

Олег закрывает сейф. Ключ — в карман.

Виктор гасит сигарету. Встаёт.

— Олеж.
— Да.
— Марго — ничего?
— В порядке. Пятый месяц.
— Хорошо.

Выходит. Олег смотрит ему в спину. Потом — в окно. Сквер через дорогу. Снег на лавочках тает.

Людочка. Какая Людочка. И спасибо за что.

Не додумывает. Сел в кресло. Открыл газету.

Марго в каморке

Двадцать второе апреля. Понедельник. В «Ноктюрне» — короткий день, открытие в три (не в двенадцать), раньше — технический день, уборка, проверки, приёмка поставки. Марго — на смене, в пятом месяце, живот заметный, но под шёлковой рубашкой не критично. Лена послала её за рацией.

— Кать, слушай, возьми у Андрея запасную. У нас эта шипит.
— Кать, у меня ноги. Марго сходи.
— Я схожу.

Каморка охраны — маленькая, в подвале у лифта. Дверь без таблички. Марго знает, где — за два года знает всё. Стучит.

— Войди.

Открывает. Никого. Андрей вышел, наверное.

Комнатка два на три. Стол, два стула, шкаф с формой, рация на зарядке, монитор с камерами (вход, бар, коридор, чёрный ход). На столе — пепельница, кружка с кофе, газета «Смена», ещё две рации.

И фотография в рамке. Деревянная, простая. Десять на пятнадцать.

Фотография

Марго останавливается. Подходит. Наклоняется.

На фотографии — Андрей. Моложе лет на десять. В сером костюме. Рядом — женщина, в белом, длинные каштановые волосы. Невеста. Свадьба.

За ними — ещё одна женщина. В голубом платье с рюшами. Подружка невесты. Улыбается — широко, до ушей, как в 17 лет улыбаются только.

Это Марго.

Марго в голубом платье с рюшами. Марго в Новосибирске. Выпускной, 1982. Стоит рядом с Танькой — Таней Владимировой, своей одноклассницей. Танька смеётся, обнимает Марго за плечо.

На фотографии свадьбы — Татьяна Владимирова, жена Андрея. И Марго — подружкой невесты на её свадьбе 1985 года в Новосибирске.

Таня.

Это Татьяна Владимирова. Она вышла за Андрея. Я с ней в один класс ходила.

Она в 85-м в Ленинград уехала, в институт. Потом замуж.

За него.

Узнавание

Марго стоит. Стоит долго.

Слышит шаги в коридоре. Андрей возвращается. Вошёл.

— Мара.
— Андрюш.
— Ты за рацией?
— Да. Лена попросила.
— Вон, берёт с зарядки. Заряжена.
— Спасибо.

Марго подходит. Берёт рацию. В руках — рация.

Стоит. Смотрит на Андрея. Андрей смотрит на неё. В глазах у Андрея — усталость. И — лёгкий кивок. Как «да, я знаю».

Марго молчит. Потом:

— Танька твоя?
— Моя.
— Давно?
— С восемьдесят пятого. В октябре десять лет.
— А.

Молчание.

— Ей всё хорошо?
— Ей хорошо. В Сестрорецке дом. Двое детей.
— А.

Берёт рацию, уходит

Марго идёт к двери. На пороге оборачивается.

— Андрюш.
— Да.
— Ты не сказал.
— Не сказал.
— Давно знаешь?
— С первого дня.
— А я сколько у вас работаю.
— Два с половиной.

Марго кивает. Выходит.

В коридоре идёт к служебной лестнице. Несёт рацию. Рука холодная. В подвале прохладно.

Он знал. Два с половиной года. Каждый день смотрел на меня. И знал. Что я с Танькой в один класс. Что мы сидели за одной партой в десятом. Что мы на выпускном танцевали с пацанами и потом курили за трибуной. Знал.

И молчал.

Значит — я ему не враг. Значит — он мне не враг. Значит — он на моей стороне.

Или на стороне Танькиной — и я ему как её одноклассница тоже.

Через час

Через час. Марго в баре. Лена считает чеки. Подходит Андрей — проверить рацию.

— Мара. Рация работает нормально?
— Нормально.

Лена отходит — взять новую кассу.

Марго тихо:

— Андрюш.
— Я.
— Татьяне передавай, что я её помню.
— Передам.
— И пусть мне не звонит.
— Не скажу.

Молчат. Лена возвращается. Марго уходит в гримёрку.

Андрей смотрит ей в спину. Думает:

Знает. Хорошо, что знает. Виктор не знает. Виктор не должен знать. Потому что если Виктор узнает, что я Танькин муж — он одного связал с другим, и я — опасный. Пусть он не знает. Пока.

Идёт в каморку. На столе — фотография. Убирает в ящик. Теперь Марго знает — пусть другие не знают. Это между ними.

Коридор

Шестое мая. Понедельник после майских. В клубе — полупустой день, Лена в баре, девочки лениво собираются к семи, клиенты неохотно после праздников. У Людмилы — смена, но началась в восемь. Сейчас — половина восьмого. Людмила идёт по служебному коридору — в гримёрку.

Коридор длинный, узкий. Освещение плафонное — желтоватое. У двери чёрного хода — стоит Андрей. В форменной жилетке охранника, рация на поясе. Курит. Увидел Людмилу — погасил.

— Людмила.
— Андрей Викторович.
— Подожди.

Людмила останавливается.

«Я тебе должен»

Андрей подходит. Медленно. Не близко — остановился шагах в двух. Голос — тихий, из-за шума вентиляции в коридоре.

— Людмила. Я тебе должен.
— Ничего ты мне не должен.
— Должен. Девяносто третий. «Опель» красный на Фурштатской. Двое их, двое наших. Тебя в машине — тридцать минут держали. Ты помнишь.
— Я помню.
— Я тогда этим «нашим» сказал — отпусти её. Они отпустили. С тех пор — должен.
— Андрей.
— Людмила. Я знаю, что было в Москве. В восемьдесят пятом.

Пауза.

Людмила смотрит в точку на стене за Андреем.

— Откуда?
— Я в УБОП работал. Москва не моя территория была, но наши с московскими тогда делились. Дело Ждановой у нас в копии лежало. Виктор — в списке. Ты — в списке свидетелей.
— Я не свидетель.
— Я знаю, что не свидетель. Протокол — формальность. Но я читал. И я помню твоё имя.

Молчание.

«Скажи — сделаю»

Андрей говорит тише. Почти шёпотом.

— Людмила. Я к тебе — с одним. Ты скажешь — сделаю. Любое. Виктор — я знаю, где он живёт, где ходит, кто с ним. Тамбовских — тоже знаю. Если надо его — уберу. Если надо тихо — тихо. Если надо — сдать в УВД. У меня в УВД — все свои до сих пор, хотя я пять лет как.

— Нет, Андрей.
— Подумай.
— Не нужно. Не делай. Не сдавай, не убирай, ничего. Я сама.
— Как сама?
— Через Рязанцева.
— Игоря?
— Его.
— Он молодой. Он не потянет.
— Он потянет.

Андрей смотрит. Кивает медленно.

— Хорошо. Но если что — я рядом. Скажешь.
— Скажу.

Людмила — к двери гримёрки. Рука на ручке. Оборачивается.

— Андрей.
— Я.
— Ты в тот раз, в девяносто третьем. Ты не для долга. Ты тогда так. По-человечески.
— Да. По-человечески.
— Тогда мы в расчёте. Я тебе ни с чем не должна. И ты мне — тоже. Иди работай.

Андрей не возражает. Кивает. Отступает к своей точке. Закуривает снова.

Не сейчас

Людмила заходит в гримёрку. Садится у крайнего зеркала. Фотография Иры в углу — семнадцать зим на этом зеркале, приклеенная. Поверх — новая помада. Никто её не отклеивает, никто не подменяет.

Я ему сказала — Рязанцев. Я ему сказала. Значит, я решила. Значит, я — иду.

Ещё не сегодня. Но иду.

Берёт кисть. Начинает накладывать тени. Руки ровные.

Андрей в коридоре курит. Закрывает глаза, затягивается. Выдыхает. Говорит себе вслух, шёпотом:

— Людочка моя. Как скажешь.

Прихожая

Четырнадцатое мая. Вторник. Восемь вечера. Толстовский дом. Виктор только что пришёл с деловой встречи, поэтому в костюме, галстук расслаблен. Переодевается в халат — собирается вечером один побыть. На кухне — заварил чай, сел читать «Известия».

Звонок в дверь. Чугунный. Три длинных.

Виктор встаёт. Кладёт газету. Идёт к двери. В глазок.

— Олег?
— Открой.

Открывает. Олег стоит — в чёрном пальто, без шапки, волосы мокрые (дождь на улице). Без цветов, без подарка. Правая рука — в кармане. Левая — свободна.

— Олежа, ты как из засады.
— Пусти.

Заходит. Пальто не снимает. Идёт по коридору в гостиную.

Гостиная

Виктор за ним.

— Олег. Сядь.
— Я постою.

Встаёт посередине гостиной. Мокрое пальто капает на паркет.

Виктор:

— Чай?
— Не суйся в Маргу.

Пауза.

Виктор садится в кресло. Берёт свою чашку — ту, которая целая. Отпивает. Ставит.

— Что ты имеешь в виду.
— Что имею — то и имею. В Маргу — не суйся. В меня — тоже. Не надо.
— Олежа. Я в вас не сунулся.
— Ты её вызывал в январе.
— Я с ней разговаривал. Это не «сунулся».

«Уважай брата»

— Витя. Мы уезжаем.

Виктор ставит чашку. Смотрит на Олега.

— Куда.
— В Калининград. У мамы дом, я договорился. Я уйду из клуба. Найду работу там.
— Когда.
— Через три дня.
— Через три дня.

Виктор смотрит в чашку.

— Олежа. Ты про это Марго сказал?
— Я с ней это обсудил. Мы вдвоём решили.
— Деньги откуда?
— Мои. В сейфе.
— В сейфе клуба?
— В сейфе моего кабинета. Моего.
— Хорошо.

Виктор встаёт. Подходит к окну. Там, внизу, — двор. Дождь.

— Олеж.
— Я.
— Не суйся в брата — это значит уважать брата. Уважение идёт сверху вниз. Не наоборот.
— Я уже сунулся.
— Знаю.

Олег смотрит в его спину. Капает с пальто на паркет. Уже лужа.

Уход

Виктор оборачивается.

— Олеж. Ты подумай ещё. Три дня — срок маленький. Я не против, чтобы ты с Маргой жил — живи. Где — это другой вопрос. Калининград — на отшибе. Там ни работы, ни перспектив. Матери тридцать лет. Ей помощь нужна, это да. Но она у сестры Ольги. С вами жить не будет. Тебя там никто не ждёт.
— Я не за встречей ехал.
— Я понял.

Олег разворачивается. Идёт к двери.

На пороге Виктор:

— Олеж. Ещё вот что.
— Что.
— Марго. У неё мать в Новосибирске. Больная. Деньги нужны. Я ей помогал — ты, возможно, не знал.
— Я знал.
— Помощь эта — от клуба. Не от меня лично. Если ты уйдёшь и Маргу заберёшь — этой помощи не будет.
— У меня есть деньги.
— У тебя есть до следующего года. Дальше — нет.

Олег открывает дверь. Выходит. Дверь закрывает плотно, без стука.

Виктор стоит в гостиной. В руке — пустая чашка. Смотрит на лужу на паркете. Потом — звонит по телефону. Один номер. Короткий звонок.

— Это я. Зайди завтра утром. Есть разговор. В восемь.

Кладёт.

Идёт в кухню. Берёт тряпку. Возвращается. Вытирает лужу на паркете. Сам — уборщица приходит завтра, но Виктор не любит стоячую воду на паркете.

Гримёрка

Двадцать восьмое мая. Среда. Клуб, девять вечера. Катя в гримёрке, перед зеркалом. На ней — серебристое мини, тонкие бретельки, сверху — прозрачная кофта на пуговицах. Тамара делает макияж. Блёстки на ключицах — синие, крупные, втирает пуховкой.

— Катюш, закрой глаза. Тени будем.
— Тамар, у меня сегодня голова.
— Возьми «Цитрамон».
— Я взяла.

Закрыла глаза. Тамара проводит кистью.

— У тебя лицо похудело.
— Я плохо сплю.
— Спи больше.
— Не получается.

Закончила. Катя открывает глаза. В зеркале — ярко накрашенная двадцатилетняя девочка. Глаза — огромные. Плечи — голые.

Это не я. Это Катя-клубная. Та Катя, которая в Выборге учебник читает — другая. Я только по утрам её вижу. Вечером — эта.

Лена врывается

Дверь — резко, без стука. Лена.

— Катя.
— Я.
— Тебя в VIP.
— К кому?
— Виктор Валерьевич.

Катя смотрит на неё. В зеркале — Лена за спиной. В руках у Лены — полотенце, которым она, видимо, шла в бар. Теперь держит его напрасно.

Тамара отступает. Тихо.

— Меня одну? — говорит Катя.
— Тебя. Сейчас. Идём.

Катя встаёт. Поправляет бретельку.

Инструкция

В коридоре Лена за локоть — к стене.

— Кать. Слушай.
— Я слушаю.
— Там с Виктором — двое. Двое из тамбовских. Петя Рыжий и Коля. Я их знаю. Они пришли полчаса назад. Виктор — с ними.
— И?
— Виктор попросил тебя. Именно тебя.
— Почему меня.
— Он видел тебя зимой. На корпоративе. И в январе, когда заходил.
— Я ему…
— Слушай, Кать. Ты не говори ничего. Только кивай. Ты танцуешь одну песню. Потом — он сам решит. Если скажет — сядь. Сядь. Если скажет — иди. Иди. Ничего не отказывай. Ты меня слышишь.
— Да.
— Он тебя не тронет при тамбовских. При них — нет. Они смотрят. У них такое не принято при всех.

Пауза.

— Лен.
— Я.
— А если он их отошлёт?
— Если отошлёт — ты скажешь «мне надо в уборную». Ты скажешь. И уйдёшь. Ты меня поняла?
— Да.
— Я буду за дверью. Слышишь? Я буду за дверью VIP. Я буду у двери.
— Лен.
— Я.
— Спасибо.

Обнимаются. Лена — коротко, жёстко, как медсестра. И отстраняется.

— Пошли.

Путь в VIP

Идут. Коридор клуба ведёт вниз — три ступеньки — в полуподвальную часть. VIP-кабинки внизу. Два коридора, четыре двери. У третьей двери — Андрей, в жилетке, рация. Увидел Катю — не кивнул, просто посмотрел. В глазах у Андрея — холод.

Андрей тихо Лене:

— Я здесь буду. Что бы ни было.

Лена кивает. Катя подходит к двери. Кладёт руку на ручку.

Катерина. Ты иди. Ты зашла в клуб в августе не знала, что — это. Теперь знаешь. Дыши по счёту. Раз. Два. Три. Иди.

Открывает. Заходит. Дверь закрывается за ней.

Лена стоит у двери. Андрей — в трёх шагах. Смотрят на закрытую дверь.

Тишина.

VIP

Комната VIP — маленькая, низкая. Бархатный диван полукругом, низкий стол, зеркало в углу, приглушённое освещение. Свечи в двух канделябрах. На столе — ведёрко со льдом, бутылка «Dom Pérignon» (не «Советское», серьёзно), три бокала. Два бокала — с шампанским уже. Третий — пустой.

На диване — трое. Справа — Петя Рыжий, крупный, в чёрном костюме, волосы рыжеватые. В центре — Виктор, в светлом пиджаке, без галстука. Слева — Коля, худой, лет тридцати пяти, шрам над бровью.

Катя входит. Останавливается у двери.

— Катерина, — говорит Виктор. — Проходи. Я тебя хотел видеть.

Танец

Из динамиков — инструментальная «Besame mucho» (та самая, что играл «Ансамбль Павловского» на корпоративе). Катя это замечает — пауза.

Она не сразу идёт. Потом — делает шаг. Останавливается посередине комнаты. Начинает двигаться — не сразу, полсекунды подумала и начала. Медленно. Руки наверх, одну прядь за ухо, ладонь по животу вниз.

Учила её Людмила. Не этому конкретно, а — «держи спину». «Не смотри в глаза». «Смотри выше их голов». Катя — смотрит выше их голов, на бархат, на обивку за ними.

Петя Рыжий что-то шепчет Коле. Коля — ухмыляется. Виктор — не смеётся, не реагирует. Смотрит.

Одна песня. Три с половиной минуты. Катя — танцует.

«Сядь»

Музыка заканчивается. Катя останавливается. Стоит. Ждёт. Голые плечи, блёстки, дрожит мелко. Не от холода — VIP жарко.

Виктор:

— Сядь.

Показывает на место рядом с собой. Катя идёт. Садится. Между ним и Колей. Тесно.

Виктор наливает третий бокал. Протягивает.

— Не могу, я на работе.
— Один глоток.

Катя берёт. Отпивает символически. Держит.

Тамбовские уходят

Виктор — Пете и Коле:

— Ребята. Выйдите. На десять минут. Постойте у бара. Я сейчас подойду.

Петя смотрит. Коля — тоже. Потом — встают. Петя:

— Виктор Валерьевич, если что — мы у бара.
— Хорошо.

Выходят. Катя сидит. Между ней и Виктором — расстояние в локоть. Виктор не сдвигается.

Лена сказала: если он тамбовских отошлёт — скажи «мне надо в уборную».

— Виктор Валерьевич. Мне надо в уборную.
— Сядь, Катерина. Не вставай.

Голос — ровный. Никакого нажима. Просто — «сядь».

Катя садится. Ставит бокал на стол. Руки на коленях.

Вопросы Виктора

Виктор поворачивается к ней. Смотрит прямо в лицо. Катя впервые смотрит ему в глаза — до этого смотрела мимо. Серые, светлые, как бледный лёд.

— Откуда ты.
— Из Выборга.
— Учишься где?
— В следующем году поступать. В Университет культуры.
— А в этом?
— Работаю.
— Где до клуба работала?
— В магазине мебели. В Выборге. У тёти.
— Маму зовут?
— Людмила Ивановна.
— Отца?
— Андрей Фёдорович.
— Брата?
— Олег.
— Олег. Ну надо же.

Смешок — короткий, носом.

Катя молчит.

Виктор продолжает ровно:

— Учителя в школе помнишь?
— Помню.
— Особенно.
— Историчку помню.
— Как её?
— Ольга Петровна.
— Фамилия?
— Галич.
— Галич.

«Соня Галич»

Виктор кивает. Сам себе.

— А дочь её ты помнишь? Соню Галич.

Катя цепенеет.

Не дышит. Не мигает. Лицо — становится восковым. Руки — как были на коленях, ладонями вниз, так и остались. Ни одно движение.

Виктор смотрит. Долго. Секунд сорок.

Откуда он знает, — в голове у Кати. — Он не может. Он не мог узнать. Нет, в Выборге — он мог. У кого-то спросил. Значит, спрашивал. Значит, знает. Значит, готовил это.

Соня. Соня Галич. Я двенадцатый раз в жизни слышу это имя не от себя — от другого человека. И то был мой же выпуск школы. Тот тогда. А это — Виктор.

— Ты её травила, Катерина, — говорит Виктор. — Я знаю.
— Да.

Ответила — не подумав. Само вылетело.

Виктор кивает.

— Иди. Катерина. Спасибо. Иди.

«Иди»

Катя встаёт. Шаткая. Бокал остаётся на столе.

Идёт к двери. Рука — на ручке.

Виктор сзади:

— Катерина.
— Да.
— Я никому не скажу. Я тебе это как подарок. Держи.
— Спасибо.

Не оборачивается. Открывает. Выходит.

В коридоре — Лена. Андрей в трёх шагах. Лена — сразу обхватила Катю за плечи.

— Что. Что было.
— Ничего. Он меня отпустил.
— Тронул?
— Не тронул.

Катя идёт. Лена рядом. Катя дрожит. Не плачет — дрожит, зубы стучат.

В гримёрке Лена её сажает на стул, даёт воду. Катя выпивает залпом. Руки мокрые.

— Лен.
— Я.
— Он знает про меня всё. Из Выборга. Откуда.
— Это Виктор. Виктор всё знает. Он к каждому так.
— Лен. Я домой.
— Иди. Смену я спишу на «температуру». Езжай.
— Я не домой. Я к Людмиле.

Лена смотрит. Кивает.

— Такси с Андреем. Пусть отвезёт.
— Нет. Я сама. Пешком по Литейному. До Невского. Оттуда — такси.
— Кать.
— Сама. Лен. Мне надо пешком.

Катя переодевается быстро — в джинсы и свитер, пальто старое серое. Выходит из клуба. На улице — май, тепло, ночь, тихо. Идёт пешком.

Добирается до Невского к четырём. Берёт такси до Васильевского. В шесть утра — у двери Людмилы.

Катя у двери

Шестое утро. Звонок. Звонит долго — Людмила не сразу подходит (спит плотно после смены).

Открывает. Катя стоит. В пальто, с мокрым лицом — не от слёз, от пота.

— Катя.
— Люсь.

Катю шатает. Людмила открывает дверь шире, подхватывает под локоть. Заводит.

— Снимай пальто.

Катя не снимает. Смотрит в коридор. Потом — в сторону ванной. Срывается к двери. Людмила успевает открыть — Катя влетает, становится на колени у унитаза. Её рвёт.

Долго. Пять минут. Коричневатая желчь — она ничего не ела с вечера, в клубе выпила два глотка шампанского.

Людмила — у двери. Не входит. Стоит. Ждёт.

Когда рвота кончается, Людмила заходит. Мокрым полотенцем — по шее, по лицу, по лбу. Снимает с неё пальто. Уложила у унитаза на коленях ещё минуту.

Потом — в комнату. На кровать. Накрыла пледом. Сняла тапочки — сама Людмила, у Кати руки не слушаются.

— Катя. Спи. Поговорим после.

Катя смотрит в потолок. Рот шевелится.

— Люсь.
— Я.
— Он знал про Соню.
— Кто?
— Виктор. Виктор знал.

Людмила молчит.

— Спи, Катя.

Звонок Марго

Катя засыпает через минуту. Людмила закрывает дверь в комнату. Идёт на кухню. Наливает себе стакан воды. Пьёт.

Катя сказала: он знал про Соню.

Катя сказала: Виктор.

Виктор раскопал. Виктор навёл справки. Виктор хотел её сломать. Зачем.

Чтобы сломать меня. Через неё. Через Катю. Он увидел, что я в ней Иру вижу. Он это понял. Это его ход — он мне сказал: «если ты откроешь — я открою её». Она пока не знает, чем. Но я знаю: он держит её, и он держит меня через неё.

Берёт телефон. Набирает Марго.

— Мара.
— Люсь, семь утра.
— Приезжай.
— Что случилось.
— Катя у меня. Плохо. Приезжай.

Пауза.

— Еду.

Кухня, Марго приехала

Через сорок минут — звонок. Марго. В легком плаще, шарфе. Живот — пятимесячный, виден открыто.

— Где она.
— Спит.

На кухне садятся. Людмила заваривает чай. Не «Краснодарский» — зелёный. Руки у Людмилы ровные. У Марго — дрожат.

— Ей что?
— Ей плохо. Виктор с ней вчера в VIP разговаривал. Один. Отослал тамбовских.
— Тронул?
— Нет. Не тронул. Сказал ей одно имя. Которое ей самой — рана. Сказал — «я знаю». Катю отпустил.
— Ах, сука.
— Марго.

Пауза. Марго отпивает.

Людмила смотрит на свою руку — на чашку — на Марго.

— Мара. Я тебе сейчас расскажу одну вещь. Про Иру.
— Про какую Иру.
— Про ту, которая у нас на зеркале в гримёрке уже десять лет.
— Про ту, кто?
— Которой фотография на зеркале крайнем слева.

Марго молчит. Она эту фотографию видела тысячу раз — не знала, кто это.

— Слушаю.

Рассказ про Иру

Людмила рассказывает. Тихо. Ровно. Не плачет. Чай не пьёт — держит чашку.

Москва. Восемьдесят пятый. Клуб «Гранд». Виктор тогда один из трёх совладельцев. Второй — Горбунов, третий — из «казахских», ему было не до клуба, давал деньги и забирал выручку.

Ира Жданова. Двадцать два. Пришла летом 85-го. Сначала официанткой. Потом — на сцену. В сентябре её попросили обслужить столик Горбунова и его должника — Ира их видела, когда они зашли в VIP, и потом — услышала в VIP выстрел. Думала — игра какая-то. Увидела — тело. Выбежала, позвала старшую официантку. Старшая — промолчала. Горбунов сам клуб «убирал», всё сам. На следующий день официантка сказала Ире: «Никому ни слова».

Ира через неделю пришла к Людмиле. Рассказала. Говорит: «Я Виктору Валерьевичу скажу. Он добрый, он поможет». Людмила ей: «Ира, своих не сдают. Ты молчи. Ты себе не поможешь, а клуб разрушишь. Всем нам хуже».

Ира послушала. Не пошла к Виктору. Но через неделю начала пить таблетки. Снотворное. Не много. Потом — больше. Через две недели Виктор сам позвал её. Зачем — Людмила точно не знает, подозревает. Виктор потом сказал Людмиле: «Я ей сказал — забудь. Она забыть не смогла. Горбунов ей помог».

Иру нашли у неё в комнате на Ленинградском проспекте. Пустой флакон. Официальная версия — суицид. Людмила в Москве ещё жила тогда, ходила на похороны. Виктор — не ходил.

«Зачем сейчас?»

Людмила замолкает. Руки на чашке.

Марго слушает. Лицо — не двигалось за все пятнадцать минут рассказа.

— Люсь.
— Я.
— Зачем ты мне это сейчас?
— Чтобы ты знала. На случай, если со мной.
— Что с тобой?
— Пока ничего.
— А может быть что?

Людмила смотрит в чашку.

— Может. Я пойду скоро к Рязанцеву. В УВД. Я ему расскажу.

Марго ставит чашку. Смотрит на Людмилу. Потом — наклоняется. Берёт Людмилу за руку. Прикладывает её ладонь к своему животу.

Живот — тёплый, круглый, под свитером.

— Люсь. Чувствуешь?

Людмила замирает. Потом — под пальцами — небольшое лёгкое движение. Как рыбка в стакане. Толкнулся.

— Чувствую.
— Он у меня внутри. Я его родю, Люсь.
— Родишь.
— Ты не уходи. Ты мне нужна. Ты ему нужна. Ему нужны две бабки, своих у него уже нет одной, с Олеговой стороны есть, с моей — нет. Ты будешь вторая. Ты.
— Мара.
— Не уходи, Люсь. Иди к Рязанцеву, но не уходи. Скажи что тебе надо, не сядь.
— Не сяду. Я бездействие. Это не срок.
— Хорошо.

Молчат. Рука Людмилы — на животе Марго. Вторая рука Марго — на руке Людмилы.

В комнате — спит Катя.

На улице — утро в мае. Петербург светлеет.

Где-то в УВД Рязанцев ставит чайник — с час до его нового дня.

Людмила говорит:

— Мара. Я буду бабкой. Родишь — я буду.

Марго улыбается. Не кивает. Улыбается.

Кухня

Шестое июня. Четверг. Поздний вечер. Кухня на Петроградской. За окном — белая ночь Петербурга, ещё не темно, хотя половина двенадцатого. Свет в кухне не включён — обходятся уличным.

Марго на стуле, в халате, живот под ним — отчётливый. Шестой месяц, живот широкий. Перед ней на столе — чашка с морсом. Не пьёт.

Олег — напротив. Правая рука на столе, пальцы полураскрыты. Левая — свободная (гипс сняли в марте, заживало долго — но без осложнений). В руке сигарета, первая за вечер. Марго при беременности запретила ему курить в кухне — сегодня разрешила.

— Мара.
— Я.
— Я договорился.
— С кем.
— С мамой. В Калининграде. Дом.

Пауза. Марго берёт морс. Отпивает глоток. Ставит.

— Когда.
— Через три дня. В понедельник.

Объявление

Олег смотрит ей в лицо. В белой ночи лицо у Марго — серое.

— Мара.
— Я слышу.
— У меня в сейфе — двенадцать тысяч. Долларами. Хватит на год. Два, если экономить. За год — я найду работу в Калининграде, там Серёга Донцов мой взводный, у него фирма небольшая, возит запчасти из Польши. Возьмёт меня.
— В Калининграде.
— В Калининграде.
— Виктор.
— Я ему вчера сказал.

Марго резко поднимает голову.

— Что сказал.
— Что мы уезжаем.

Согласие

Молчание длится секунд сорок.

Потом Марго:

— Когда ты ему сказал.
— Вчера.
— И?
— Он сидел. Курил. Сказал — подумай. Я сказал — я подумал.
— Ему это не понравилось.
— Нет.
— Что он сделает.
— Я не знаю, Мара. Не знаю.

Пауза. Олег гасит сигарету в чашке — в той, в которой была холодная кофейная гуща. Сигарета зашипела.

— Мара. Ты согласна.

Марго ставит ладонь на живот. Смотрит на Олега.

— Когда.
— В понедельник.
— Через три дня.
— Через три.

Олег не улыбается. У него лицо, как у человека, который только что принял решение. Не радость, не горе — спокойствие.

Марго кивает. Один раз. Еле заметно.

— Тогда пошли спать, Олеж. Мне завтра в клуб с утра. Последняя смена.
— Хорошо.

Клуб

Пятница. В клубе Олег не работает — официально в отпуске («по семейным»). Марго работает до шести. С ней говорит Лена — Марго сказала, что уезжают в понедельник.

— Куда.
— Калининград.
— Мара.
— Не спрашивай, Лен.
— Я не спрашиваю. Я скажу: правильно. Я бы тоже уехала.
— Куда бы ты.
— Куда-нибудь. Отсюда.

Марго обнимает её. Лена — обнимает в ответ.

Тамбовские

В шесть Марго уходит. Катя провожает до чёрного хода.

— Кать.
— Мара.
— Ты куда потом?
— Я не знаю, Мара. Я думаю.
— Думай.
— Мара.
— Я.
— Я тебя не увижу?
— Напишешь мне в Калининград. Через Людмилу. Она адрес будет знать.

Катя кивает. Не плачет.

В шесть тридцать Олег приходит в кабинет — забрать последние бумаги, подписать увольнительную. Кабинет тёмный, свет не включил. Только настольная лампа. Олег сидит, перебирает папки.

Дверь открывается. Входят двое. Петя Рыжий и Коля. В чёрных пиджаках, оба сразу — к столу.

— Олег Валерьевич.
— Я.
— Нам поговорить надо.
— О чём.
— Виктор Валерьевич сказал: ты мужик, поговорим спокойно.

Коля закрывает дверь. Изнутри. Поворачивает ключ.

Наставник

Седьмое июня. Ленинград-вечерний, у Рязанцева выходной. Приехал к Петру Сергеевичу на Охту — пенсионер живёт в пятиэтажке у «Жени», квартира 18, окна во двор. Дверь Пётр Сергеевич открыл сам — в домашних, спортивных штанах, в очках на кончике носа, книга «Вечерняя Москва» в руке (читает из принципа, газета присылается из Москвы).

— Игорь. Заходи. Чай готов.

Рязанцев прошёл в кухню. Окно на двор, стол — советский, с сколотой краской. Банка с вареньем (смородиновое). Сушки «Маковые». Две чашки.

Сели. Старик налил.

Разговор

— Ну? Ждановой интересуешься.
— Пётр Сергеевич. Я месяц назад говорил вам. Сейчас у меня вопрос конкретный.
— Давай.
— Вы её дело вели в восемьдесят пятом?
— Я не вёл. Я в комиссии был. Суицид. Закрыли за три дня.
— Три дня.
— За три.
— Признаки убийства — рассматривали?
— Рассматривали. Не нашли. Флакон снотворного — её. Отпечатки — её. Записки — нет, но у суицидентов не всегда записки. Родных — мать в деревне, не приехала, по телеграмме сказала: «Похороните там, денег нет».
— Сколько таблеток было?
— Сорок. Упаковку целую.
— Это не многовато для случайного?
— Игорь. Она планировала. Сорок таблеток в одну ночь в одно лицо — это не случайность. Суицид.

Пауза.

— Пётр Сергеевич. Я вам сейчас скажу. Тарасова. Людмила Степановна Тарасова.
— Да.
— Она ей подруга была. Работали вместе в «Гранде».
— Да.
— Она мне через два месяца рассказала: Иру к суициду подтолкнули. Один из партнёров клуба, Горбунов.
— Горбунов — пять лет как в Новосибирске, в могиле. Вывалился из окна девяносто третьего.
— Я знаю. Но факт — в деле — есть.
— Факт — не есть. Тарасова дала показания тогда как свидетель. Я её помню. Красивая была. Цирковая. Ничего она тогда не сказала.
— Сейчас сказала.
— Игорь.
— Я.
— Это одиннадцать лет. Даже если она сейчас скажет — срок давности по «суициду» прошёл. По «убийству» — срока нет, но доказать — кто. Горбунова нет. Тарасова тогда молчала. Сейчас скажет — защитники скажут: «это поздние домыслы взрослой женщины». Ты не выиграешь.
— А если есть другие?
— Кто?
— Привалов Виктор.

Папка

Пётр Сергеевич долго смотрит на Рязанцева. Потом встаёт. Выходит. Возвращается через минуту с желтоватой папкой.

— Я тебе это дам под расписку. Дело старое, из архива. Сам взял на просмотр — как пенсионер-консультант. Прочитай. Сделай копию. Верни через неделю.

— Спасибо.
— Игорь. Это не ты должен делать. Это Мурманск должен делать — вдовы такие начинают писать в главкомат через тридцать лет. Но ты взялся — ладно. Только по правилам. Папка — без выноса. Копия — с моего согласия.
— Я понимаю.

УВД, фотография

В девять вечера Рязанцев в УВД. Коридор пустой — дежурный в другом крыле. Рязанцев в кабинете, у себя. Закрыл дверь. Сел за стол. Открыл папку.

Первая страница — протокол осмотра места происшествия. Адрес: Москва, Ленинградский проспект, д. 48, кв. 72. Дата: 14 ноября 1985 года. Подписано: ст. следователь Прокуратуры города Москвы.

Вторая страница — справка. «Жданова Ирина Николаевна, 1963 г. р., место рождения — дер. Крюково Тверской обл., работа — артистка клуба "Гранд"».

Третья — фотографии. Четыре. Лица с разных ракурсов. Одна — поясная, в чёрном платье, улыбается. Фотография из клуба, для личного дела.

На этом лице — Рязанцев смотрит долго.

Где я её видел.

Где-то видел. Недавно. На этой неделе. Или на прошлой. Молодая девочка, худая, со смешинкой. Улыбается — у неё ямочки на щеках.

И вдруг — вспоминает.

Гримёрка. Клуб «Ноктюрн». Я заходил туда в марте — по делу Никитиной. Краем глаза. Крайнее зеркало — на нём фотография, приклеена, маленькая, чёрно-белая. Девочка молодая. Я ещё тогда подумал — кто это.

Это Ира Жданова.

На зеркале клуба Виктора Привалова в Петербурге приклеена фотография Иры Ждановой десять лет.

Кто её туда повесил?

Не Виктор. Виктор — бы убрал.

Тарасова.

Рязанцев закрывает папку. Кладёт ладонь на обложку. Сидит так минут пять. Потом — встаёт. Берёт телефон. Набирает.

— Людмила Степановна?
— Я.
— Это Рязанцев. Я готов. Когда удобно — завтра, послезавтра. Я жду вас.
— Я завтра приду. После работы. В семь утра.